Не припомнит Ворошилов, испытывал ли подобное состояние. Из пекла не выходит; покидало его, как говорят, из огня да в полымя. В Царицыне уж куда не жарко было. На Украине и вовсе пожарище!.. Но такого?! Руки ватные, не просыхает липкий вонючий пот. Дышать нечем. Бессилен что-либо сделать, изменить. До боли осознает, утратил что-то важное в себе… Брал горлом, кулаком, рвался с наганом, выдергивал шашку. Видал своего врага в лицо, засматривал в самые глаза…
Куда что и подевалось. Пнем сидит. Казалось бы, взяли город… А чувство победителя не радует. Недолгим оно было, чахлым, крохотным, с ноготь; всего, может быть, и ночь, первую, какую так безмятежно провели вместе с белыми. Не знает, за что взяться, куда кинуться. И как мучительно противно признавать свое бессилие…
Глубоко где-то билось трезвое. Из города войска выводить; выводить немедленно. Вчера уже понимал, когда трясли коменданта; в и д Сашкин кричал: «Уводите!» Чертов характер! Сокольников… Получается, дрогнул, п о д ч и н и л с я…
Поздно вечером переломил себя, укротил гордыню. Побаивался, командарм голос подаст; нет, сопнул только в усы, утерся кулаком. Ничего тут не придумаешь, как отводить части из центра подале от злачных мест; не в б л и з л е ж а щ и е села, а на окраины. Щаденко удачно подсказал — скачки, ипподром. Дворище с немалый хутор, обнесенный высоченной каменной оградой.
Проявил волю и Реввоенсовет. Твердую волю, жестокую. Не прибегал еще к такому. Вынесли приговор: расстрелять шестерых бойцов за участие в разгроме винного склада. Все из одной части. Схвачены на месте преступления. Рядом поставили и комиссара — за попустительство…
Нынче с утра всюду по городу, на афишных тумбах, на стенах, заборах и фонарных столбах свежо белели листки с грозными словами…
Среди дня столкнулись и вовсе черт-те с чем. Нагрянули какие-то расфранченные господа; суют цветные книжищи — паспорта заграничные, — бумаги. Сперва сбили с толку: больно уж чешут по-русски. Оказывается, консулы Персии и Армении и уполномоченные Дании и Латвии. Тоже разнятся меж собой. Дипломатия — дело как бы даже и чуждое для них, военных. И посоветоваться срочно не с кем. Не побежишь к Сокольникову! Тот уж наверно бы напустил туману, покрасовался перед сытыми лощеными котами в белых накрахмаленных манишках с бабочками и во фраках. Видишь ли, о с т а л и с ь в Ростове и в своих декларациях выражают р а д о с т ь по случаю нашего прихода. Просят выдать охранные грамоты.
Разводили д и п л о м а т и ю вдвоем с Щаденко. У командарма гости. Из Новочеркасска подкатил вчера на тачанке Думенко; не один, со своим начальником штаба и порученцем, Шевкоплясом. Штабиста Абрамова, совсем молодого, никто из них не знал; с Думенко и Шевкоплясом встретились как со старыми боевыми товарищами, тепло. Посидели у Нади, наверху.
Огорчил, правда, Шевкопляс. В 18-м гремел, на Гашунах, на Салу возглавлял сальскую группу войск; под Царицыном вместе создавали стрелковую дивизию, впоследствии 37-ю. Вскоре после Думенко он получил и орден. Докатился до порученца при комкоре, своем бывшем подчиненном. Зато самому Думенко он, Ворошилов, выразил свое восхищение за новочеркасскую операцию — взятие столицы белого Дона…
— Так что ты мозгуешь, Ефим Афанасьевич, с этими консулами, а?
Кивком указал Ворошилов на дверь, за которой вот уже с час прело в своих шубах до дюжины залетных заморских птиц.
— А чего тут помозгуешь? Моя б воля… пинка им с донской кручи. В Батайск вон нехай… — брезгливо скривившись, Щаденко откинул на стол гербовые листки с густо пропечатанным на машинке текстом.
— Щедрый какой…
— Не лобызаться же с ними?
— Но уж грамоты эти самые… охранные, наверно, выдать можно от Реввоенсовета Конной? Иначе поплетутся на Малую Садовую…
— Поплетутся. А куда им еще?
— Вот. Уверяют… при белых их задача заключалась… в строгом соблюдении нейтралитета.
— Знаем их «нейтралитет»… А может, все-таки запросим центр?
— Охранные грамоты выдадим. Об остальном уж запросим Наркоминдел.
Видимой причины духовного раскрепощения вроде бы и нет. В то же время Ворошилов может точно указать момент, когда он почувствовал облегчение. Да-да, едва захлопнулась с миром дверь за заморскими «гостями». Вздохнулось глубже, свободнее. Верный признак просветления — курить не хочется; расслабившись в кресле, разминал папиросу, выдувал из нее табак. О г л я д е л с я вокруг себя; такое состояние, будто крепко выспался, а после умылся холодной колодезной водой. За окном все так же хлещет ветреный дождь, небо смурное, темное, похоже как вывоженное колесной мазью; странно, в кабинете светло; высокий потолок, беленый, бежевые обои с неброскими, в бронзе, цветами, болотными кувшинками.