Чует сердцем, нахлебается и он. Толку — за спиной вся бригада. Не развернешь! Развиднеется, так и останутся торчать пеньками, как суслики по весне, на клятой насыпи. Будто на ладони. Голову приткнуть некуда. Ступни шаг — болото засосет. Вот они, сумно желтеют камыши, а под ними пухтят топи; носом ловит паркий смрадный дух. Надия одна на бронепоезда, подмогнут огоньком…
Печет под ложечкой, но расходится. Беляки основательно вкопались. Когда еще ввалили Книге, с неделю назад. Время было укрепиться. И укрепились наверняка. Штабисты крутят, не все и доложили ему, комбригу. Недаром начдив особо попросил, вноси, мол, на карту огневые точки у Батайска. Не надеется на прорыв…
С левого плеча у самого низа рассасывалось небо. Косматой гривой темнел край камышей. Где-то там, за плавнями, нахичеваньскую переправу одолевает 11-я кавдивизия. Ударит на казачью станицу Ольгинскую, верстах в двадцати. А еще выше по Дону, с речки Аксай, на Старочеркасскую тронулась в этот час одна из бригад 12-й стрелковой. Сил мало, на понюшку табаку, понимает Апанасенко, и взять укрепленную линию от Батайска до Старочеркасской — более полсотни верст — мудрено. Намечались на нынче еще две пехотные дивизии из соседней армии, 8-й, — не успели выдвинуться из тылов. Шепнул начдив, когда прощались у переправы; надо полагать, чтобы не надеялся на дядю, а рассчитывал только на свои силенки и действовал по обстановке. Ускользает некая тревожная мысль, не дается; торкнулась еще у реки, когда подымали бойцов. Подсказал собственный жест — по привычке потянулся к шашке. Ну да! Развернуть лаву. Знаком. Рассыпать людей взмахом клинка, поперли бы под снаряды и полотнища пуль кучно. Успел выхватить наган. Клал взмахи с боку на бок, как делал обнаженной саблей.
В глазах вздыбилась земля…
Бои под Батайском затянулись.
Застряла Конная в устье Дона, в топях, всеми четырьмя. В лоб, по узкой железнодорожной ниточке, не пробиться; потуги спешенных конников дорого обошлись. 6-я сменилась пехотой — частями 12-й дивизии. Всю конницу свели выше, к Нахичевани; используя нахичеваньскую плавучую переправу, намеревались развернуться на удобной за болотами равнине у станицы Ольгинской и зайти Батайску в тыл…
Отчаянно бьется 4-я за Ольгинскую. С утра врывается в просторные казачьи проулки; раззадоренные, первоконники преследуют белых казаков до станицы Хомутовской и хутора Злодейского. А к ночи оставляет, откатывается к переправе…
Первый день билась в одиночку. Подошли обещанные пехотные дивизии 8-й армии. 11-я плотно встала за спиной; давнишняя напарница, 33-я перемахнув речку Аксай, с бою взяла Старочеркасскую, старинную стольную станицу донской вольницы, наказанную век назад графом Платовым. Крепко подсобляют и свои, 6-я и 11-я — бурно дышат у локтей.
Нет, не в батайских топях беда. Белые, странно, не те, что под Касторной, у Сватова, даже под Ростовом, у Генеральского Моста. Их будто подменили. Числом увеличились! И не сдавались вроде от самого Воронежа пачками в плен. Смертельная опасность придает силы. Чуя погибель, донские казаки особенно лютуют, цепляются судорожно за Дон свой батюшку, кидаются в рубки ошалело, со звериным оскалом…
По батайской ветке до станции Злодейской раскатывают три белых бронепоезда; ближние высоты густо обсели конные батареи. Обсыпают шрапнелью щедро, в упор. Заметили, с утра казачья конница куда-то пропадает; у станицы Хомутовской, на бугре, появляется на склоне блеклого дня. Вскипает дикая рубка. Уже потемну оставляют Ольгинскую, втягиваются на нахичеваньскую переправу…
Погода, как назло, опять портится. Опал мороз, заслезилось; поверх льда пошла вода. Лошади скользят, падают; участились провалы под лед.
Ознобом заползает тревога. Не двинуть деникинцев: выгодные позиции, возможность переброски частей, дурная погода. «Цветные» в самом Батайске зашевелились; очистив койсугский мост от хлама, продвинули бронепоезд к шестой версте. Тяжелыми достают город. Такое, вот-вот перейдут в наступление…
Какие уже сутки член Реввоенсовета при головных частях. От ранней зари дотемна не оставляет седла. Умотанный, охрипший, вертается в штаб. С командармом неразлучны; неудачи еще сблизили. Оба понимают, на армию надвинулись черные дни; они, командование, бессильны чем-либо помочь. На глазах атаки их, грозные, натыкаются на стену. Клинком не проломиться. А пушки тащить за собой через Дон не рискуют. Еще не хватало потерять артиллерию.
Не приходит облегчение и ночью, в штабе. В Саратове комфронта Шорин глух к их умоляющему голосу, сведения разведки о противнике неутешительные, политкомы доносят, что в частях падает боевой дух, ухудшается моральное состояние. И сам видит: чуть чего, полки слишком рьяно поворачивают коней. Сказывается близость города. Вот — недельное стояние! Бойца так и тянет в каменные дебри, полные соблазнов. Особисты докладывают: во время боев немало конников шатается по улицам. Подтверждают такое и начдивы…