— Накажите… Приму любой приговор. Учтите… исправление мое…
Вошел Орловский. Кстати. Сделал знак увести.
Собрались не в штабной, у настенной карты, утыканной красно-белыми лоскутками. Там хозяинует начальник штаба, Щелоков. Председательское место занимает он, член Реввоенсовета; волей-неволей, однако чувствует себя «гостем». С состоянием таким не только мирится, напротив, поддерживает всяко — получается официальнее; в своем кабинете, созывая людей, испытывает совсем иное чувство. Хозяева, как должно, радушны, хлебосольны; в своих стенах неловко вроде и голос повысить, спросить резко, не помышляя уж о том, чтобы приложить к столу кулак. Давно удостоверился, разговор возникает задушевнее, ближе…
А в душевном нынче особенно нужда. Понимает, криком не возьмешь. Да и кричать на кого? На штабных? На политкомов? На начдивов? Остается — на себя, на командарма. Много чего скопилось за последние дни, у самого и у других. Послушает, выскажется. Не может такого — не найти выхода…
— Сами видите… дела наши… Горячка схлынула, пора нам и оглядеться трезво…
Заговорил сидя, несвойственным себе тоном. Выстукивая спичечным коробком, мучительно подбирал слова, кривился, будто от папиросного дыма. Видит, конники застыли, черные обветренные лица вытянулись; каждому из них есть что сказать, чем поделиться, трезво взвесить обстановку. Этого и добивается. С умыслом не объявил з а с е д а н и е м Реввоенсовета, пускай выглядит просто рабочим совещанием высшего командного и политического состава армии; успел шепнуть секретарю, Орловскому, не вылазил бы на глаза со своим блокнотом. Где-то укрылся за спинами; конечно, запись ведет.
— И дальше так пойдет… Потеряем армию. Настроение бойцов, в самом деле, скверное. Разговоры открыто… ведут их под расстрел противнику… А тут аэропланы! Разбрасывают воззвания к красноармейцам. Переходить на их сторону… уничтожать коммунистов. Делитесь наболевшим…
Шевельнулся командарм; дотронулся до усов, крякнул — привлекал внимание. Вот он, у правого локтя, на месте Орловского.
— Ты, Семен Михайлович?
Опираясь о край стола, Буденный хотел подняться.
— Сиди, сиди.
— Болячек у нас и вправду… До чертовой матери! Всякого наворочалось. Потери несем страшенные. Нонешний бой один чего обошелся Четвертой… А просвета нету. Сгубим людей и коней. Все казачьи части тут… у Хомутовской. Не стронем… хоть ты!.. Менять надобно план. На другое направление требовать… И на Маныч бы… до Думенка. А вдарить Батайску в затылок. Такое совещание… как зараз… нужное дело. И высказать, и пожаловаться… Одной головой не обмозгуешь.
В благодарность Ворошилов кивнул умолкшему командарму, перевел взгляд на начальника штаба:
— Николай Кононович, введи нас в обстановку…
Щелоков поднялся. Глазастое лицо с пышными черными усами озабочено; видать, дались ему эти несколько суток. Развел виновато руки:
— Не знал, Климент Ефремович… Думал, так разговор… Карту принесу.
— А зачем? Начдивы помнят, где их части на ночлеге. Поделитесь своим сокровенным… Чего на карте нету.
Темные округлые брови наштабарма ворохнулись, сгоняя на чистый белый лоб мягкие складки; к озабоченному виду его прибавилось легкое удивление, не то недоумение. Чуть заметно повел точеными плечами — без особого напряжения можно представить на подваченном френче офицерские погоны. Ворошилов уловил себя на том, что излишне с пристрастием поглядывает на этого человека. Никак не привыкнет к немужской красоте. Тут же сделал открытие: не везет ему с начальниками штабов. Возьмите — Шкляр-Алексюк. Глаз, бывало, не оторвать. А Мацилецкий?.. Подавил в себе горькую усмешку.
— Боевая задача для Конной… невыполнима. На сегодняшний день… стало очевидным. Атаки на Батайск… в лоб, по топям… Как выяснилось, в обход болот, на Ольгинскую, с нахичеваньской переправы… тоже положительных результатов не принесли. Развернуть армию есть где… Но здесь у неприятеля выгодные позиции. Господствующие высоты и батайская ветка. Стянута артиллерия. Грубо, стволов шестьдесят. Половина… тяжелые. А конница?! Два Донских корпуса и Кубанский. Тут где-то и Барбович…
— А выяснили все-таки… — Ворошилов обежал взглядом пасмурные лица — искал разведчика, Тюленева, — куда среди дня девается казачья конница от Ольгинской?
— Сведений таких еще не имеем, товарищ член Реввоенсовета, — из задних рядов приподнялась рыжая кудрявая голова Тюленева.
— Пора бы иметь.
— Предполагаем… отводится к устью Маныча, — взял под защиту армейского разведчика Щелоков. — Думенко форсировал третьего дня у Раздорской Дон. Бьет на Маныч. Слухи… якобы подходит к Аксайской.
— Во-во! Это как раз и надо бы нам знать. Аксайская станица вот… за бугром! А у нас пленных толковых нету. Разведка дремлет. Так свяжитесь со штабом Девятой…
— Есть у Восьмой… и то через Двадцать первую дивизию, — деликатно переждав, ответил Щелоков. — От них и получили… Думенко где-то на Маныче…