Давящая тишина. Как сразу не сообразил. Обычно с ранней зари уже перекатывается грохот по Дону. Свои пушки захлебываются на яру у Гниловской. Все пятьдесят две! Палят через Дон и в сторону Ольгинской, и на Батайск, и к Азову. Не меньше стволов, ежели не побольше, отвечают и оттуда. Ад кромешный. Барабанные перепонки трещат. Да-а, угодили Шорину, всласть дали поспать…
— Сидит уже… — гахнул Пархоменко у самого уха. — Я доложил… едете…
Взглядом опалил ретивого. Удержал подкатившее к самому горлу смачное слово. И лучше! Кому и являться первому, как не коменданту города.
— Не робей, Ефремыч, дюже. Командующих много… Конная одна.
Напутствие свойское, и говорит Сашка дельное. Конная одна, вправду. И если не постоять за нее…
— Ты по городу наведи… марафет… — Не отзываясь на его слова, предупредил тоже свойским тоном: — Скоро сдашь.
— Кому еще?..
— Не останешься же ты тут… один.
Хмурился Пархоменко, потупясь, дергал мокрым усом. У вагона, оставаясь, потянулся к голове, хотел, видно, отдать честь, но не справился с собой и сдвинул на затылок черную папаху с красным верхом. Ухватившись за никелевый поручень и занеся ногу на ступеньку, Ворошилов с дрогнувшим сердцем подмигнул ему, подбадривая. Если и будет кому тяжко покидать город, так это Сашке. Только начал входить во вкус, размахнул комендантские дела: сломал хребет ночным грабителям, унял пожары. За какую-то неделю сформировал гарнизонный полк…
В тамбуре затоптались. Отжимая ручку, Ворошилов, догадавшись в последний момент, хотел пропустить командарма. Теснотища, не развернуться. Дверь открыли изнутри; так и ввалился сам спиной, чувствуя: оттаптывает кому-то ноги.
Нет, не Шорин, больно молод. Взглядом попросил прощения. Ладный светловолосый паренек во френче без ремней — надо полагать, адъютант — указывал жестом на вешалку. Что-то похоже на приемную, в одно окно. Живо разделись. В салон вела двустворчатая дверь. Вежливый молчаливый адъютант распахнул и ее.
В глубине длинного салона, за огромным столом — человек. На топот поднял слегка голову. Тяжелое пахнуло, будто северный ветер завернул; взгляд светлых глаз в припухлых веках немигающ, глубокие жесткие складки вокруг усов и на лбу. Да, это Шорин. Ни слова, ни полслова. Ждет. В белесой толстого сукна рубахе с медными орластыми пуговицами. Все до единой застегнуты. Стоячий ворот врезается в брудастый подбородок. На карманной накладке орден…
Помявшись, чуть выступил командарм. Рапортовать ему; обговорили загодя как можно меньше распространяться о неудачных боях. Ожидали, спросит за «ростовское стояние»; касался уже по прямому. Тогда подключится он, Ворошилов. Уж наверняка наслушался Сокольникова. Интересно, знает ли о вчерашней их телеграмме в Москву и в Харьков?..
— Товарищ комфронтом!.. Конная выполняет ваш приказ… Уже иные части и артиллерия перекидуются на Новочеркасск и в район Багаевки…
— С л ы ш у. Такое… и не на фронте я. В Козлове… либо в Липецке где…
— Вчера б послухали… — выбитый «из седла» командарм потерянно отнял ладони от синих галифе; набрякшим краснотою бритым затылком, пунцовыми ушами призывал своих сопроводителей в помощь.
— И не в ч е р а, командарм… Запамятовали, — голос Шорина набирался хрипом, к мятым щекам приливала кровь. — Откинуть два-три дня… батайские… С десятого, без малого две недели вот так… в Ростове. Припеваючи живете. А в нескольких верстах… вот, за Доном… противник. Не только не разбит… Укрепился!
Разговор берет опасный крен. Да, комфронта их ждал. Может, нарочно и не вызывал. Сами налетели быку на рога. Не подымается. Не предлагает и им стулья. Вон их, пустуют в простенках, меж окон. Странно, ему, Ворошилову, захотелось сесть. Без спросу, просто подойти и сесть. Взорвется? Кликнет охрану?..
— Товарищ Шорин, за эти два-три дня… мы утопили в батайских болотах… треть армии! Лучшей конницы Республики…
— И чем… хвастаетесь?
— Как есть… говорю.
— Дурное дело нехитрое. Вы… Щаденко?
— Ворошилов.
— Так вот… По-моему, утопили вы лучшую конницу несколько раньше… и не в болотах… в винных погребах. Здесь, в Ростове.
— Позвольте…
— Не позволю!
В салоне нечем дышать. Едва удерживал Ворошилов руку — не расстегнуть бы крючки отложного ворота френча. За окнами будто потемнело. «В глазах», — мельком подумал он; понимал, может сорваться и наговорить черт-те что. С оторопью видел, как меняется выражение лица у Шорина — отходит, а то и жалеет о своих словах. Откинулся в мягком кожаном кресле, устало прикрыв глаза; мужицкие, в узлах вен, руки на карте, сжатые в кулаки, расслабились, пальцы выпрямились.
— Присаживайтесь… Поближе.
Конники не верили своим ушам. Не желая и дольше выставлять свое замешательство, Ворошилов ухватил ближний стул, присел у стола. Краем глаза ловил, как рассаживаются командарм и член Реввоенсовета; косился на десятиверстку под руками комфронта. Понизовье Дона, с Ростовом и Новочеркасском. Исчеркал безбожно простым карандашом. Свои задумки, на свежую голову…