На склоне дня в «Палас-отеле» получили телеграмму. Доставили с Малой Садовой. Приказ 8-й и 1-й Конной об изменениях в плане операции по форсированию Дона. Из Луганска. Подписи командующего Кавфронтом Шорина и Трифонова, члена Реввоенсовета. Дивясь оперативности, обрадованный, Щелоков кинулся на третий этаж. Командарм в частях, в Нахичевани. Ворошилов у себя; вдвоем с Щаденко, прикатившим нынче из Таганрога. Сидят сумрачные, в табачном дыму.
— По глазам вижу, с добрым… Из Харькова? — протягивая руку, Ворошилов светлел круглым лицом; ткнувшись в телеграмму, удивленно и вместе с тем озадаченно поднял разлатые брови: — Лу-уга-анск?.. Шо-ори-ин?..
Прочитал дважды.
— И что думаешь, Щелоков?
— Срочно выполнять приказ.
— О другом я… Подействовала наша… сегодняшняя?
— Приказы такие в одночасье не рождаются.
Повертев бланк, Ворошилов разглядел время отправления:
— Мог подействовать и разговор наш… вчерашний, — предположил начальник штаба.
— Выходит, спороли мы горячку? — Ворошилов передал бланк Щаденко. — Грозится приехать в Ростов… Шорин.
— Извинимся, — успокоил Щаденко, возвращая телеграмму. — Закажем Луганск. Я могу выйти на Трифонова, на худой конец. Объяснимся.
— Объясняться… так уж с самим Шориным… — недовольно скривился Ворошилов. — А Луганск… надо! Пехоту-то… забрал! Давай Луганск, Николай Кононович.
— Шорина уже завтра ждут в Ростове.
— Откуда… сведения?
— Говорил с Молкочановым. Через них… этот приказ.
— Восьмую Шорин находит и по прямому… От Конной нос воротит. Днем с огнем его не сыщешь. Вот, пожалуйста… Луганск! А вчера поймали в Дебальцеве. — Пояснил для Щаденко: — Полевой штаб Кавфронта туда перебрался. А Сокольников все… лежит?
— Зашевелился, — Щелоков вложил телеграмму в папку, собираясь уходить. — Подозревали тиф…
— Ну-ну. Подготовьте к завтрему все… и по последним операциям… и переброске. Не знаем еще, что Шорину потребуется.
Конники готовились встретить поезд комфронта. С утра комендант выставил на вокзал отборный караул. Смущало, нужен ли духовой оркестр. Решили — не до музыки. Ждали сигнала, коннонарочного от Пархоменко. Поглядывали и на телефонный аппарат — отзовется и Малая Садовая, штаб 8-й, если какая задержка.
Исподволь охорашивались и сами, все втроем: стриглись, набривались, меняли кое-что из одежды. Матерый военный, из царских полковников; придерется к пуговицам, рыкнет… Никто из них в глаза его не видал. По слухам, в тесных отношениях с главкомом; давняя служба еще связывает, то ли Восточный фронт. Знают, Егоров не вхож к Каменеву, как Шорин.
Дождались сигнала. Не с вокзала и не с Малой Садовой — с Казанского переулка. Трубку забивал рокочущий бас коменданта; морщась, Ворошилов отдернул ее от уха:
— Не глуши, труба ерихонская! Что-о?! Как… прибыл! Но-о-чью?!
Посидели перед дорогой, помолчали. И сказать тут нечего. Поезд командующего фронтом подкатил еще по темному и стоит в тупике. Никаких признаков жизни не подает. Что ж, гора не идет к Магомету… Кривая получилась у Щаденко улыбка — шутку не поддержали. А ехать все-таки надо. И без приглашения. Не в гости небось.
У въезда на перрон встретил опередивший их Пархоменко. Кожаной блестевшей горой возвышался в распахнутых чугунных воротах под едким невидным дождиком. Не дождь, а водяная пыль; вроде бы и не заметен в сером нудном утре. Соскакивая с тачанки, Ворошилов вдруг понял причину своего смутного, глухого беспокойства; волнение перед встречей само собой, другое что-то мучило, ощутил, когда еще вышли из «Палас-отеля». А глянул на Сашку… Этот близкий ему человек всегда создает вокруг себя шум, где бы ни были, и всегда он, Ворошилов, усмиряет его, сбивает пыл. Так уж устроен — все делает громко. За то, может быть, и души в нем не чает…