Сухощавое, тонконосое лицо штабиста едва заметно покривилось. Тимошенко и сам понимает, случиться может всякое, даже самое худшее; ночь длинная, силы противника несметные. И поделать ничего нельзя. Кому-кому, Думенко казаки не спустят; Сидорин использует все, чтобы отплатить ему сполна. Кажется, момент подходящий…
Начдив схватился со стула. Большой, тяжелый, негде развернуться в казачьей горенке; полы тесовые, натертые песком, постанывают под сапожищами с драгунскими шпорами; русый ежик только-только не метет почернелый потолок. Душит его бессилие; где-то глубоко теплится: Думенко не ягненок, битый, перебитый…
Наметавшись, не помня, как и застегивал френч, присел на свое место, крупные кисти мирно положил на карту, насупливо приготовился слушать.
— Нынче белое командование уж точно узнало о дислокации Конной. Слухам они верили… о переброске нас в Таганрог. Батайские наши неудачи Сидорина вдохновили. А тут и Конно-Сводный корпус… Сам в пасть всунул голову.
— Не по зубам Думенко Сидорину.
— Мы потеряли плацдарм…
— Чухались бы дольше по Ростовам. — Тимошенко убрал со стола руки, выпрямился: — Какие там изменения оперативщики вносят? Чую, приказ на завтра трещит по всем швам.
— Собственно, я и прикатил… Направление удара изменилось.
— Не на Хомутовскую?
— Южнее. На Ефремов. Вот.
Брови у начдива встали торчком, как у филина, сглотнул подкативший ком.
— Чего ж ты, сатана этакая… А левее еще нельзя?
— Куда левее?
— До Веселого.
— И так растянули свой участок фронта на треть. Зотов за голову хватается.
— Ну-у, Лихаче-ов… Попомни, до света сгоню. Будешь рядом, у стремени.
— Спасибо скажу, — без улыбки, на полном серьезе согласился штабист.
Опять ординарец. Втащился молчком, не спрашиваясь; руки заняты, толкал дверь задом. Разлил из заиндевелого обливного кувшина густое пахучее молоко по кружкам, поставил перед каждым; от круглой житной хлебины, вонзая большой палец в коричневую хрустящую корку, отвалил по доброй краюхе. Кувшин и начатую хлебину оставил на горке — кому, мол, потребуется, добавите сами, — удалился, плотно закрыв за собой визгливую дверь. Бывший офицер, с утонченными манерами, Лихачев подивился лишний раз простоте взаимоотношений начдива с подчиненным, но ломать заведенный порядок не осмеливался. Пригубил, раскушивая.
— Корова отелилась недавно у хозяев… Молоко еще отбивает молозивом.
— Холодное. Зубы ломит.
Притерпевшись, начальник штаба опорожнил кружку, управился и с краюхой, вкусно пахнущей золой. Тимошенко не торопил; до еды не притронулся, вынул папиросы. Завтрашний день действительно вывернули наизнанку; знает, начальник полевого штаба армии Зотов двое суток гнулся. Все строилось на плацдарме Веселый — Мечетинская. Понимает командование армии, и сам на их месте сделал бы именно так, повернул левофланговые части круто на восток. Оказать помощь соседу, попавшему в беду, всегда благородно, чтится высоко. А тут и вовсе, сосед тот не просто славный военачальник — человек близкий, свой, чье имя кровью вплетено в боевые дела нынешних первоконников; взять его дивизию, 6-ю, а уж о 4-й и говорить нечего, по уздечке начинал когда-то собирать…
— Задача у нас, Семен Константинович, усложнилась на завтра. Безмерно усложнилась. Совместного удара с корпусом Думенко, на какой рассчитывали… уже не получилось. Утратили внезапность. Сегодня вот, пожалуйста, знали о пластунах Седьмой Донской дивизии… Нарвались на конницу! Выясняем — одна из бригад конной группы генерала Старикова.
— Повидались с самим генералом… Скажу, не чурается шашки.
— В вечеру завтра, а то и среди дня, непременно мы столкнемся с мамантовцами и шкуровцами. И не далее как… в районе Ефремова. А это… на одну дивизию…
— Как на одну?
— Шестая авангардом. У Одиннадцатой с Четвертой боезадача прежняя. А на их долю тоже… дай бог! Кубанский корпус Агоева, топорковский бывший. Раз. Корпус генерала Коновалова, Второй Донской. Два. Да и «ваш» Стариков, неизвестно, какой выкинет за ночь фортель. Может он встретить нас у Ефремова, а может очутиться и под Хомутовской…
Сладкий зевок смутил Лихачева; с недоумением глядел на потягивающегося начдива: прижмур блаженный, довольный, как у кота на завалинке против солнышка.
— За что уважаю я вашего брата штабиста… умеете ловко вязать петли… на карте. Во чистом полюшке все потом иначе. Вся! Валимся спать.
Наутро Конная всеми тремя дивизиями пошла в наступление. Соседние армии, 8-я, 9-я и 10-я, после вчерашних встречных боев, сломленные жестокими ударами врага, нынче даже не делали попыток оставить мелкие окопчики по правобережью понизовья Дона и Маныча; в те утренние часы корпус Думенко, в одиночестве, обливался кровью на голом скользком манычском льду…
6-я кавдивизия круто взяла на восток. В голове — 3-я бригада. Комбриг на правах хозяина то и дело оглядывался, озирая плотно сбитую колонну. Внешне Колесов выгодно отличается от своих собратьев комбригов, Книги и Апанасенко, — высок, статен, не широк в кости; белявое, сероглазое лицо пышет на морозном ветру приветливой улыбкой, зубы не закрываются.