Шинель у комбрига-3 на зависть, глаза отбирает; сшита на заказ из светлого генеральского сукна; мастер старого режима, как ни просил, не поступился своими принципами — подвачены плечи, двубортная, приталенная. Вдобавок старый хрен пришлепал черные бархатные петлицы, артиллерийские, с красным кантом. Возмущался заказчик, грозился всю «контрреволюцию» спороть, выдрать — все осталось на месте.
Великолепен под всадником и конь, масти своеобразной, не серый, а какой-то гнедой в яблоках; самые яростные лошадники теряются в догадках, не могут распознать породу, склоняются больше к малоазиатским кровям. Скакун из пленных; хозяин его, смуглый терский казак, невысоких чинов, не успел сообщить и кличку: лег на белый шелк гривы под шашкой самого комбрига. Окрестили на свой лад — Нехристом.
Начдив тоже в голове. Как и грозился, до света сорвал из постели начальника штаба и взял с собой. Кони шли рядом, стремя и стремя; Тимошенко, исподволь любуясь комбригом и его малоазиатцем, нарочно придерживал Орлика, не выбивался наперед. Не хотел давить своим присутствием авторитет комбрига; по собственному опыту знает, бойцам лестно, когда их командир в уважении у вышестоящего начальства. Кидал взгляд и на Лихачева, тоже исподволь; всего не заметишь сразу — не лезет штабист с расспросами, по-деловому молчит. Доброе качество, достойное; не терпит угодливых и речистых, такие обычно пустые и никчемные люди. В серьезном бою не видал еще его; почему-то уверение разочаруется…
— Гляжу, не бывал в этих краях.
— Где ж, Семен Константинович…
Улыбнулся Лихачев скупо, мотнул головой; чувствуется, оторвал его от каких-то мыслей, далеких, нездешних, вернул в седло — зашевелил повод, осмысленно устремил прищуренный взгляд перед собой, на восход. День рождается в потугах; клубящееся, перекипающее небо вот-вот обрушит вороха снега; сверху и позади, на заходной стороне, еще ночь, держится за бугры крепко; свет исходит от запорошенной вчерашней метелью степи, неровной, холмистой. Держат на кровавое пятно восхода…
— Знатные места. Тут, в этих местах, и собиралась Конная… А где же еще? Конные заводы кругом. Давнее коневодство. Четвертая сперва. В этих как раз краях и начинал Думенко подымать доброволию в седло. Вон за Веселым, по балке Хомутцу хутора́. А наша, Шестая, попозже, уже через год… весной девятнадцатого. Из ставропольских краснопартизанских отрядов сводили. Тоже здесь. Вот они, Апанасенко, Книга, Колесов, Селиванов, Чумак… кивали.
— А Буденный, говорят, воронежский?
На разговор, будто к костерку, подвернул Колесов.
— Батька из Бирючей. Сам он уже местный. Чуть подале, за Манычем, Платовская, калмыцкая станица. С хуторов тамошних. С Городовиковым они…
По выбалке прокатился гул. Похоже как гром. Завертели головами. Откуда вот? Конечно, пальба пушечная; зачастило, скованную стужей степь затрясло, забило. Заломило уши. Горяча коня, Колесов первым выскочил на взгорок. Догадавшись, Тимошенко обменялся с комбригом и начальником штаба взглядом, вонзил в ходившие ходуном конские бока шпоры…
Ветер в лицо, сухой, колючий; доносит из Веселого раскаты живо; пальба явно густеет, калится; короткие передыхи заполнены до отказа сорочьим стрекотом «максимов». Орлик рвется, зло требует повод; два десятка верст — не шутка, по такой дороге отобьешь копыта, запалишь. Остужая косыми взглядами пыл комбрига, готового распластать своего Нехриста во весь мах, Тимошенко держал ходкую рысь; прикидывая на слух, он почти не сомневался, что огонь ведут только казачьи пушкари — безответный, не слыхать разрывов.
К горлу подкатил горький комок, хочется сплюнуть, а нечем, во рту сухо; нет-нет, подкатывает обида на себя, на свое бессилие. Понимает он, помочь не сможет, да и некому; чувство это перехлестывается другим, более яростным — отомстить! Что ждет их самих — не важно; жирные стрелы на карте — пустое для него, верит глазу и руке.
С левого локтя, в падинке, ближе к Манычу, затемнели сады; какой-то хуторок, не помнит по десятиверстке, но не Веселый, рановато. У штабиста спросить — все одно понадобится тому расстегивать планшет. А останавливаться нельзя, время дорого…
— Товарищ начдив?! — Колесов сильным жестом вскинул руку.
Сразу и недоглядел. Кучка всадников справа от шляха, на ближнем увале, голубом от снега, чистом от бурьянов. Подумал на свой разъезд — полдюжины их впереди, до самого Веселого. Подхлестнуло выражение лица Лихачева, потянувшего из ножен шашку. Чуть скосил глазом. Конница! Толстый змеиный хвост уползает за хребет увала. Понятен маневр: укрыться. Исчезла тут же и кучка всадников.
— Колесов!
Понятливый комбриг кинул по шляху эскадрон; погодя на хорошей рыси ушел и весь головной полк. Рвался и сам — удержал. Используя короткую заминку, Тимошенко выгладил биноклем ближние и дальние бугры; степь в складках, незаметных с седла; пожалел: аэроплана нет. После того как главный авиатор Стройло перелетел под Ростовом к белым, вся армейская воздушная разведка пошла насмарку. Вот бы где пригодилась!