— Не рвись, комбриг… Неизвестно, что в той балке. Полка́, думаю, покуда хватит. Как ты, Лихачев?
— Нас могут и поджидать.
Как-то и не пришло в голову. Вчерашний бой! А коль знают кого — успеют выдвинуть нужные силы. Времени с лихвой, сутки.
— Стариков?
— Все-таки, думаю, Стариков нынче нужнее Сидорину под Манычской. Вчера с полудня прояснялось, выглядывало солнце… Аэроплан белых кружил в устье Маныча.
— Видали и над Поздеевом, — у Колесова все зубы наружу. — Небось наш подлюга, Стройло.
— Генерал Сидорин сам лихой пилот. Седла казачьего ему, казаку, не надо — аэроплан. Уж Четвертую никак не мог не обнаружить. Городовиков в самый раз выставился на льду.
Расчехляя бинокль, Тимошенко сердито покосился на разговорившихся подчиненных; продолжал пытать начальника штаба:
— Мамантовцы?
— А что? — неуверенно согласился Лихачев; ежась от ветра, он задержал взгляд на вымороченной от холода утренней заре — в том месте скрылась неизвестная конница. — Вполне возможно.
— А шкуровцы? А коноваловцы? — выявил свое особое мнение комбриг, тоже не успевший вскинуть бинокль. — Все они тут, гады, сбились до кучи.
Отослав вестовых к Апанасенко и Книге с распоряжением подтянуться, изготовиться, начдив велел Колесову выдвинуть в голову колонны пушки, пулеметные тачанки и брички, отправить усиленные дозоры на фланги. С пылающими щеками, высясь на папаху над всеми, водил биноклем, подавая комбригу короткие команды. По утихающей пальбе чувствовал — спешить им уже некуда: Думенко ушел за Маныч; ночные тревоги незаметно исчезли с появлением светлого дня, ощутил душевное освобождение. Не так уж, оказывается, и тяжко. Ну отступил Думенко, побили — кого не бьют и кто не отступает; комкора слишком знает: сегодня ему двинули, завтра он отплатит, вернет с лихвой. А их под Батайском и Ольгинской не били! Ноги едва унесли. Обрадовались новому направлению, добились-таки у комфронта Шорина; он, Тимошенко, доволен соседством, видит, и бойцы шалеют. Жаль, не подоспели; локоть к локтю с Конно-Сводным корпусом можно бы тряхнуть давних знакомцев, Мамантова, Шкуро, Коновалова… Кто еще тут?
— Подвинь пушки!
Краем глаза видит, как Колесов сбивает конников на обочину, высвобождая дорогу для уносов с трехдюймовками и зарядными ящиками. Батареи на первых порах хватит встретить казачью лаву. А сколько пулеметов? Кажись, двенадцать. Знает пулеметную команду 3-й бригады. Врежут парни. Дюжина «максимок» заговорит — разговор крупный состоится…
В прореху облаков хлынул свет. Серебряный столб уперся в самый шлях, высветив голову колонны. Орлик зафыркал, крутя башкой и гребя передним копытом; начдив, морщась, громко чихнул: в ноздри ударил одуряющий запах полыни. Пахнуло недалекой весной. Совсем уж не ко времени напоминая…
Неподалеку у самой дороги разорвался снаряд. Какое-то малое время Тимошенко с детским удивлением глазел на черно-белый куст терна, в мановение ока выросший на голой заснеженной спине увала. Вот, сотни три шагов. Непонятно, откуда и взялся. Смешно, даже вверх посмотрел, на вылупившееся негорячее солнце. Опять чихнул, не успев прикрыться ладонью в коричневой перчатке.
— Чудеса на белом свете, ей-бо! — опешил и комбриг, успокаивая полохнувшегося коня.
— Такие чудеса могут обойтись… — спокойно заметил Лихачев. — Взгорок наверняка пристрелян.
Трезвые до озноба слова начальника штаба вывели начдива из состояния мимолетного благодушия. Приказав развернуть бригаду в боевой строй, кинул Орлика в галоп. Посмел за ним увязаться только вестовой, Гринька, на буланом чернохвостом жеребчике. Разгадка тут, на взгорке. Нет, он не рисовался перед сотнями глаз, не выказывал мальчишескую браваду — не мог послать кого-то другого; каким-то чутьем понимал, что снаряд шальной, бесцельный…
На самой хребтине увала, у свежевывороченной воронки, отдающей серной гарью, нетерпеливо затоптался запененный Орлик. Усмирил шенкелями. Равнина — взглядом не окинешь. Дух сперло! Уходит под уклон, пропадает в сиреневой наволочи. Где-то у синего бугра восковой свечкой торчит колоколенка. А разгадка вот, рукой подать. На кургашке, в версте, справа от шляха, уже на передках батарея; задержалась на маковке одна пушка, три упряжки вскачь уносились к хутору. У манычских желтых камышей, далеченько, головной полк схлестнулся с казачьей конницей; силы неравные, заметно отсюда, белых вполовину больше.
— Колесова… Живо!
Крутнувшись, Гринька шапкой подал знак. Покуда подскакал комбриг, план у начдива созрел. Где-то у ветел — наверно, речушка — батарею можно настигнуть; маневром влево, к Манычу, выйти и в тыл коннице, напиравшей на головной полк. Еще одного полка достаточно. Что таят хуторские сады? Самый Веселый. Помнит, по рассказам, на провесне 18-го Борис Думенко в этом хуторе впервые обнажил свою шашку; с того боя и пошла гулять в двуречье, меж Доном и Волгой, его слава…
Белокурое скуластое лицо комбрига пылало; весь он, вместе с подбористым тонконогим скакуном, гнедым, в яблоках, жаждал боя, скачки.
— Семен Константинович!.. Дозвольте… с эскадроном!