— Полк! Казачью батарею развернешь на ту конницу… И на хутор! В сады…
Глядел на вихри снега, взметенного удалявшимися всадниками, а помыслами весь был в хуторе. Где-то там силы, какие с такой легкостью перекинули Конно-Сводный корпус за Маныч; зная своего бывшего начальника, мощь удара его конницы, не трудно представить те силы. Три казачьих корпуса! Тысяч двадцать пять одной конницы. Впятеро-всемеро превосходят числом части Думенко…
Ознобом свело лопатки под овчинной бекешей. Не хочет признаться, но он, начдив, и в душе ощущает холодок — похоже что-то на страх; у самого-то поменьше клинков, нет и громкого имени. Махину такую ему не разворотить. Возбужденные кровью казаки, обратившие в бегство самого лютого и дерзкого врага, взявшего штурмом недавно их столицу, попытаются отыграться и на 6-й дивизии. Помощи ни от кого не ждет; напарницы, 4-я и 11-я, навряд ли смогут подпереть — свое направление у них и свой противник.
Белая равнина до крайних хуторских садов просматривается отчетливо. Бинокль Тимошенко оставил в покое; выбивал из мятой пачки папиросу. Курить, странно, не тянуло, просто отвлечься, успокоить взыгравшие нервы. Не нравится нынче ему что-то в самом себе; самокопание, мелкое, никчемное, угнетает его и унижает в собственных глазах. Что повлияло? Весна, приближение победного конца войны? За другими, по наблюдению военкома, заметно такое. Черт знает, может сказываться и на нем. А вернее всего — потрясли батайские неудачи…
Пряча в пригоршне спичку, тыкался папиросой в огонек, глазом не упускал поле боя. Как и ожидал, другой полк внес замешательство в белой коннице; живо вырвалась она из сечи и, оставив батарею, наметом подалась к хутору. Видит, Колесов вертится возле перехваченных трехдюймовок; вот-вот откроет пальбу. В самый раз, казачки бегут кучно; с версту-полторы еще, наверно, до садов. О! Чихнула одна пушка. Казалось, долго ждал разрыва — веко задергалось. Дале-ече-ень-ко. Неудалые пушкари у Сидорина; сам-то подумывал, дело в ином. Комбриг внесет поправки. Вот! Другой табак…
Подскочили Апанасенко и Бахтуров. Не выспрашивали, пялились молчком: все ясно, как на ладони.
— Эхма! Батарею Колесов обротал?! — у Апанасенко взялись зеленым огнем глаза. — Ну-у, прокуда-а… Везет же!
— Есть и у тебя, Иосиф Родионович, возможность… Боюсь, не одну батарею. — Тимошенко перенял понимающий, чуть усмешливый взгляд военкома. — Чего так смотришь?
— Кумекаю, — хмурил широкую переносицу Апанасенко, вглядываясь явно куда-то поверх хутора. — Казаки эти… приманка. А главные силы у Маныча…
— А не в садах? — посомневался военком.
— Не, — стоял на своем комбриг. — Ту прорву в тих садиках не сховаешь. Нужон коннице оперативный простор. Во, Колесов шпарит по выгону!..
Тимошенко поднял бинокль. Казачья конница уже скрылась; не втянулась в крайние проулки, обошла сады. Снаряды не долетали до дворов, взрывы вспыхивали по заснеженному выгону. Опять хитрят пушкари? Ой ли. Расстояние отсюда, с увала, видать, скрадывает перед хутором обширная долина речушки. Трехдюймовки и не достают.
— Иосиф Родионович, бери влево, к Манычу. Там где-то след Бориса Макеевича.
— Хо! Думенку им не унять… Как куцему свово хвоста.
— Донесения подсылай в хутор. Постоянно.
— Задача ясная.
— Ты, Павел Васильевич? — Тимошенко не опустил бинокль; сейчас Бахтуров в самом деле необходим во 2-й бригаде — военкомбриг слег в тифу; не прикажешь ведь ему.
— Где нужнее.
— Знать бы… где? Основные силы едва ли в хуторе. Оказали бы уже себя.
— По экономиям, гляди… — Апанасенко возился в седле, неловко оборачиваясь к плотно сбившимся своим полкам.
Поджидали 1-ю бригаду. Головной эскадрон показался на шляхе, в полуверсте; вчера ставропольцы Книги славно поработали, нынче идут резервом. По-хозяйски ежели бы, оставить их где-то тут, на этом увале, и забыть о них. Он, Тимошенко, крепко усвоил еще под Царицыном и эту думенковскую науку, по-крестьянски проста наука та: всегда держать под рукой свежую силу, резерв, и силу немалую, не слабее той, какую вводишь в бой. Весь и секрет боевых удач знаменитого конника; бойцы спиной чуют ту опору, и каждый рубится без оглядки; недаром среди легенд, окутавших имя конника, выделяется одна особо: у Думенко, мол, пятьдесят тысяч сабель. Немудрено, легенда имеет почву…
Нынче нет времени у начдива в достатке; все может решиться в считанные минуты. Резервная бригада должна быть под рукой.
За спиной оборвался конский бег. Книга. Вот уж не рубака! Сидит как на скамейке; цигарку бы ему еще под усы. Что-то в комбриге есть помимо простоты, отчего у начдива всегда теплеет взгляд при виде его.
— Василь Иваныч, держись моего правого локтя. В хутор не входи. Обогнешь сады. Чуть выдвинешься по той речушке. Глаз не спускай с Апанасенко и Колесова. Я подымусь на колокольню.
— Полагаете, беляки по-за хутором? — Книга по-детски наморщил кирпатый нос; его ублажала мирная картина: степная заснеженная гладь покатом уходит к богатому хутору — сады, крыши небось тесовые и жестяные.