Штабист бровью не повел. Тимошенко уловил в своем голосе петушиный задор; ругнул себя крепко. В достоверности сведений не сомневался; конечно, Лихачев успел допросить раненых и пленных.
— Состав какой?
— Якобы неполный. Пять полков.
— Не сам Коновалов тут?
— Утром срочно отбыл в Кагальницкую. В поезд Сидорина.
— Сидорин в Кагальницкой?
— Надо полагать. Пленный… близкий генералу Коновалову. Личный портной.
— Портно-ой? — Тимошенко обернулся. — Подхватили где?
— В Веселом. Мундир на примерку привозил из Мечетинской.
— Подошел?
— Пополнел генерал. Три недели портной за ним гоняется, из самого Новочеркасска.
— Не худо живут… Еще и полнеют.
Такая выпала легкая минутка; почувствовал Тимошенко, сходит с души тяжесть; ничто так его не тяготит, как неизвестность; гоняет своих разведчиков безбожно. Что угодно, лишь бы не потемки. Пожалуйста, достиг собственными глазами — видит, что делать. Умело разворачиваются обе бригады; Колесов на месте удачно «соображает»; собрал в кулак все три полка, намеревается использовать падинку, огибающую выгон, — метит в скулу казакам. Не без подсказки, наверно, начальника штаба.
— Колесов-то… Может двинуть.
— Ежели хватит выдержки… Апанасенко должен еще сработать четко. Удар взять на себя. Тогда у Колесова получится.
— Вестового послать во Вторую!
— Отправил.
Тимошенко отвел взгляд; не подозревал, что кто-то отзовется. Начальник штаба, первый помощник, распорядился без него, начдива. Всего-навсего. Распоряжение-то дельное! А что, надо было ждать тут у церкви его прибытия?..
— Удачно, Сидорин занят в Кагальницкой. Чуток бы еще посовещался. Погода, вишь, какая! Свободно углядит с неба.
— Нет ему необходимости сопровождать нас сверху, — возразил Лихачев, пристально вглядываясь в чистый горизонт; пальцы его отстегивали пряжку футляра бинокля. — Наши дивизии Сидорин знает как облупленные. Четвертая и Одиннадцатая у Манычской. Значит, в Веселом Шестая… Что он нам приготовил здесь? Вот вопрос.
— Пленных больше не было, что ли?
— Коноваловцы все. О других частях не ведают.
— Мы-то знаем! — повысил голос начдив. — Кто-то двинул Конно-Сводный корпус… за Маныч.
— Веселый Думенко оставил нынче утром. Коноваловцы в боях не участвовали. Светом подошли.
— Не дух же святой вытеснил… — заметив, штабист направил бинокль за реку, Тимошенко поделился сомнениями: — Навряд казаки увяжутся в преследование. Среди бела дня, на голом льду…
— За Маныч не рискнут. Тут где-то… Печенкой чую, — легко согласился Лихачев, зачехляя старенький немецкий бинокль. — От того нам и не по себе…
Думают и тревожатся они одинаково. Тимошенко устыдился своего беспричинного раздражения; гневили его неопределенность и неизвестность. Белоказачья конница перед глазами — всего-навсего приманка, и дураку ясно. На дурака и рассчитана. Думенко ей не по плечу; были тут и другие части. Выставились, ишь! Отвлекают. Привораживают взгляды и помыслы. Две бригады взяли на себя. А что… Апанасенко попридержать? Не поспеть, вот-вот выткнется из-за тех садочков. Колесов уже вырвался на выгон; атакует двумя полками; третий в резерве, спешился вон в крайнем проулочке…
— Семен Константинович… а что… Вторую не пустить?..
— Как ты ее не пустишь?
— Апанасенко ждет нашего знака.
— Что еще за знак?
— На атаку. Папахой махну. Вестового послал. Ждут там… Успел и тут штабист. Известно, человек проверяется в деле.
Расторопность же! И все в лад. Для начальника штаба дивизии боевые качества строевого командира никогда не лишни. То-то рвется он весь в строй; иного штабиста из теплой хаты метлой поганой не выгонишь.
— Что ж, знака такого не давай, — помедлив, Тимошенко поинтересовался: — А натолкнуло что тебя?
— Казаки! Стоят… Уверенные. Им бы все бригады мы кинули. Повязать нас… по рукам и ногам.
— Подозреваешь, вот те бугры укрыли опасность?
Начдив переступил к проему с левого локтя. Полоснул биноклем по голой заснеженной спине ближнего увала; даль мирная, ничто не тревожит глаз, кустики какие-то попадаются. По маловерстке, прошлогодним весенним и нынешним боям знает, что там, за буграми; балка Хомутец петляет примерно в сторону Батайска и Ольгинской. При одном воспоминании Тимошенко передергивается плечами: батайские топи ему уже не забыть вовек…
— Больше негде… Маныч вон просматривается… — поводит головой штабист; ему поделалось зябко, подоткнул верблюжий шарф.
— А по льду, за камышами, не прошли?
— Могут вообще… Так сколько! От силы полк…
Сузился опасный участок. В этом он, начдив, и хотел себя убедить; в самом деле, крупная конная часть не двинется в обход по скованной льдом реке, за слабой камышовой загородкой. С колокольни далеко видать. Спешенные всадники еще сяк-так. А обозы? Пушки? Ветрища вчерашнего нету, но сколезь дурная. И остается бугор. И дозоры не успеют доскакать. Неспопашишься, как корпус, а то и два очутятся в тылу, перережут Великокняжеский шлях. Вот он, замысел генерала Сидорина, на ладошке…
— Крой, Лихачев, до Апанасенко… коль он ждет твоего знака. Выведите бригаду напоказ… Тем казачкам.
— Ясненько, Семен Константинович. Продемонстрируем силу… и желание атаковать.