— Де ж им буть! — недовольно покривился Апанасенко; в голосе у него еще порой прорывались начальствующие нотки — пошумливал, бывало, на комбрига; сейчас смягчал хохлацкими словами: — Не иголка, мабуть, в стогу. Побачим.
— Ты, Осип, хочь в такий час не надувайся, як индюк.
— Хо! Час ёму нэ пидходэ.
Перепалка давних боевых друзей не волновала ни военкома, ни начдива. Вон они, кочеты, сворачивают самокрутки из одного кисета, не важно, из чьего, кто первый достанет. Апанасенко вынул свой, кожаный, с медным вензелем — чьи-то инициалы, — на шелковом черном очкурке; заметно, торопится комбриг-2 затянуться до зеленых мурашек в башке, унять дрожь под горлом.
Ритуал перед боем у Апанасенко — покурить, — знает Бахтуров и все делает, чтобы не помешать этим затяжкам. Тоже потянул к себе кисет; вяло водил языком по обрывку газеты, склеивая цигарку. Подал кисет начдиву. Тимошенко понимающе усмехнулся яркими серо-зелеными глазами; не суется в комиссарские дела.
— Со Второй так и пойду я, Семен Константинович.
Кивая, Тимошенко прикурил от спички военкома; глубоко, с наслаждением затянулся, выпустил дым, следил за клубочками, тающими в пахучем предвесеннем степном воздухе. Прошла очень нужная минута; был благодарен комиссару за духовное единение. И произнес фразу, известную всем конникам, излюбленную их первым вожаком, ныне ставшую боевым кличем:
— Ну, с богом!..
Колесов метался по паперти. Увидав, кинулся к калитке; глаза навыкате, оловянные:
— Товарищ начдив!.. Жду вот… Боюсь, не поспеем!..
— Куда?!
Догадывался Тимошенко, что вывело комбрига из берегов. Побывал уже на колокольне. Нарочно нажал на вопрос; тоном, взглядом велит остепениться, не заламывать рук — бойцы кругом. Забита вся площадь; спешенные конники жмутся к церковной ограде; обветренные лица ближних встревожены — успели кое-что прослышать.
— Стена!.. — не шевеля серыми губами, натужно шептал Колесов. — Боюсь, раздавят мой полк.
— А ты не бойся, Николай Иваныч. Заладил… что там?
— До дивизии! На погляд… К Манычу так… Стеной выставились.
— У Маныча?
— К камышам, да.
— Апанасенко впору туда выходит. Двигай и ты. Сообрази на поле…
Подымаясь по крутой скрипучей лесенке, в потемках, он торопился увидеть собственными глазами то поле. Дивизия белых — шесть полков; у него — девять. Девять на шесть — куда ни шло. Но все ли увидел Колесов? По себе знает, не всё выставляют. Бывают моменты, когда позарез нужно выставиться — для острастки, подавить психику противника численным превосходством, сломить волю к сопротивлению. Лишь бы не проливать большую кровь. Есть такие военачальники. Себя к таковым не приравнивает; не то чтобы он так уж жаждал крови — напротив, жалко ее лить понапрасну — не получается численного превосходства. Сердце подсказывает, не тот момент и нынче. Генерал Сидорин выставил авангард. Даже, может, и дивизия. А основные силы неподалеку…
Кто-то с грохотом обрушился на голову. Обдало горячее табачное дыхание:
— Товарищ комбриг!..
— Глаза раскрой! — посоветовал Гринька, успевший подставить кулак в расходившийся пах ошалевшему наблюдателю.
Сверху брезжило в тесной лестничной норе; наблюдатель в нагольном кожушке, островерхом расхристанном шлеме, лицо проглядывает смутно; по голосу — парнишка, помоложе Гриньки. Ухватив его за ремень, Тимошенко без слов крутнул, меняясь местами, зашагал через несколько ступенек. Свет ударил в глаза. Звонница оказалась неожиданно просторной, выбеленной. Свист ветра, запутавшегося в колоколах, заглушал их. Четыре проема, не сразу и сообразишь, в какой глядеть.
Под очистившимся солнцем обширный выгон слепит лазаретной белизной. С высоты видать далеко; за версты выделяется темное на белом. Вот она, и казачья конница, выставилась как для смотра. Колесову не помни́лось, на самом деле, до дивизии. И гадать не надо, ждут их; давно увидали отсюда же, с колокольни. Обернувшись, Тимошенко поймал в окуляры Великокняжеский шлях, по какому они двигались. Еще бы не заметить! А встречали достойно — двумя полками и батареей.
Подвинулся к другому проему. Рукой дотянуться до Апанасенко; ведет бригаду кучно, держится балочки. Хитрый лисовин. Книга, как ему и полагается, прижался к садам, из долины речушки не высовывается. Белым покуда они не показывались — заговорили бы пушкари. Диво, не бьют по хутору; знают, на колокольне наблюдатель.
Неладное учуял начдив в поведении казачьей конницы; не может сказать определенно, что давит. К чему парад? Ждут подхода подкреплений? А не выясняют о месте нахождения двух других дивизий Конной? Небо ясное. Генерал Сидорин, коль он такой заядлый летун, в какой-нибудь час разглядится со своего высока и даст знать. Над Веселым не вьется; кружит небось над Манычской. Четыре тысячи конников с обозами не укроешь в голой белой степи.
Кто-то подымается. Заметил, Гринька от нетерпения нырнул головой в темное зево, как скворец в колодец. По легкому шагу угадал начальника штаба. Какие-то вести. Не от командарма?
— Конница эта… Семен Константинович, из Второго Донского корпуса генерала Коновалова. Четвертая кавдивизия.
— Сорока на хвосте доставила?