Со стороны, к тому же издалека, трудно разобраться в чужих болячках. Получив новое назначение перед отъездом в Саратов, он кое-что вызнал у Сталина о п о г о д е у соседей. Коба не из разговорчивых, однако не поскупился временем в прощальную ночь. В смене командования Кавказского фронта сам он, оказывается, принимал посильное участие; внимая жалобному кличу царицынцев — Ворошилова, Щаденко, Буденного, ломился в Кремль. Сумел убедить, что старый военспец Шорин со своим окружением выдохся под Ростовом, у «ворот Кавказа», сознательно или бессознательно, но губит красную конницу нелепыми распоряжениями о наступлении на Батайск, через непроходимые в слякотную зиму топи.
Своим назначением на пост члена Реввоенсовета Кавказского фронта он, Орджоникидзе, обязан Сталину. Уже тогда они прослышали о новом командующем, сменившем Шорина; оба мало о нем знали, кроме того, что тот молод, из «бывших», но чинов небольших, командовал успешно на востоке армией. Выдвинул его на высокий пост Реввоенсовет Республики. Сталина это обстоятельство настораживало, и он не пытался даже скрывать. Присмотрись, напутствовал, давай знать…
Что ж, не скрывает, ехал в Саратов с легким сердцем, с желанием не только «присмотреться», но и помочь Конной. Сталин с Егоровым считают ее своим детищем. Из-за нее, собственно, и загорелся сыр-бор…
Вживание на новом месте совпало с переездом штаба фронта из Саратова в Миллерово. Радовался, как мальчишка: поближе к «воротам Кавказа». А за воротами и сам дом — голубые шапки Эльбруса. И войска поближе, вникнет, протянет руку первоконникам.
Вот уж третий день в Миллерове. Все не так, как думалось и виделось издалека. Перетасовало карты это наступление. Конечно, провал! Белые ворвались в Ростов… Под угрозой Новочеркасск… Черт знает что! Шорин выдохся… Так Шорин взял Новочеркасск и Ростов. По всему Дону, с Верхнего до Нижнего, прогнал Деникина. А новый командующий?.. Начал с чего? Сдал Ростов.
Одергивал себя Орджоникидзе — недоверие может завести черт-те куда. Командующий молод, просто юн, но дело свое знает, есть и характер. Нынешнюю неудачу взваливать на одного нельзя, будет нечестно; как военачальник, учел он все. На глазах рождался план; подписал и сам — взял ответственность. А причины ведь есть, предвидели их. Выдохся Шорин, нет ли, а войска выдохлись. Вот где тонко… Не подождали подкреплений. Так они будут еще месяц тянуться!
— Смилга вернулся из Каменска? — спросил Орджоникидзе, нарушая затянувшееся молчание.
— Ивар Тенисович в Миллерове.
Излишне подчеркнутый тон Пугачева задел Орджоникидзе. Меньше всего ему хотелось, чтобы член РВС Смилга находился сию минуту в штабе. Смилга и Пугачев — остатки старого состава; волей-неволей они меж собой стараются сохранить, и даже показать, былое единогласие, «сработанность». На себе их «сплоченность» Орджоникидзе испытывал, но не обращал внимания. Возмущало их отношение к командующему — не могут смириться, не приемлют. Как-то краем уха уловил фразу: «Сменяли кукушку на ястреба». Это еще было в Саратове, едва ли не в первый день приезда. Тогда еще не знал, кому принадлежал тот голос. Те слова произнес Пугачев. Помня наказ Сталина, и сам пристально всматривался в нового командующего; сейчас проникся, поддерживает открыто.
Можно бы осадить штабиста. Лучше пропустить мимо ушей, тем более со дня на день ожидается новый начальник штаба; знает лично того человека: Любимов, старый военспец, бывший командующий 8-й армией. Сокольников сменял его…
При воспоминании о нынешнем командарме-8 у Орджоникидзе подкатил к кадыку горький ком. Так ведь и вышло! Если кого смещать, так Сокольникова… Самолюбия, спеси — как у индюка, к военному делу вовсе не имеет никакого отношения. В октябре, помнит, по прибытии на Южный фронт, в 14-ю армию, ухватился за голову. В великой скорби и гневе писал Ленину. Откуда это взяли, что Сокольников годится в командармы? Неужели до чего-нибудь более умного Троцкий не в состоянии был додуматься? Неужели, чтобы не обидеть самолюбие Сокольникова, ему надо было дать поиграться с целой армией?
Вот и доигрался!
Спокойно, спокойно, Серго, не пори горячку. Ставка Деникина бита, и в Ростове он долго не удержится. Нет, нет, не удержится. Уверенность эту он обрел сию минуту, глядя на штабиста; ощутил неловкость за вспышку неприязни к нему.
— Думай, думай, Пугачев… не буду мешать, — с обычными теплыми нотками в голосе проговорил он, вставая. — А вот е г о… оставлять одного нэ надо.
Кошлатя изгрызенным мундштуком трубки усы, сообщил:
— А Конную в Платовской я не застал. За Манычем уже… Так что будем ждать и от нее вестей. Добрых вестей.
Вышел своей невоенной, вихляющей походкой, пришлепывая носками хромовых изрядно сбитых сапог.