— И выкажет! Так они же, пленные… возвратятся к своим семьям! Вот где надо ожидать… Тут сойдутся цели «белых» и «красных» мужиков… собственников земли… когда начнется строительство нового общества, коммунистического. А вожди есть, уже готовые… Бросят только клич. Тот же Миронов. Ну, убрали мы его из армии. Но он все одно тут же, на Дону. Любая заваруха, самая малая волна… взметнет его. И он окажется на коне, вынет свою царскую именную шашку. Он, как и Махно сейчас, пытался писать политическую программу. Нам известны его мысли о «третьем пути» в революции. В коммунизме для Миронова чужда идеология городского рабочего. В нем сидит крестьянин-середняк, полусоциалист, полуанархист, полубуржуйчик. А как поведет себя Буденный… когда его вчерашние конники по донским станицам объявят сполох? Я совсем не уверен, что их вожак останется безучастным… — Прикрыв глаза, Смилга с ожесточением разглаживал собранный в складки лоб. — Объективности ради, Миронов бандитизмом не занимался… Слухи о том, даже выступления в нашей печати… в некотором роде… субъективны. На судебном процессе в Балашове прошлой осенью я разобрался… Лично ходатайствовал перед Кремлем о помиловании. А где гарантия… он свои бредовые идеи оставил? Достаточно одной спички… Миронов переродится в бандита, уголовника. Махновщина на глазах у нас перерождается в уголовщину. Григорьев был разбойник чистой воды. А Думенко?..
Причмокнув, Смилга выразительно посмотрел сквозь пенсне на Орджоникидзе — отвечал явно ему.
— Думенко будем арестовывать. Товарищ Троцкий решился… на такой шаг.
— У Конкорпуса Думенко ответственнейшая боевая задача… — напомнил Тухачевский.
— Это меня и останавливает… Думенко боезадачу выполнит. Новочеркасск отстоит. Тем самым облегчит участь Ростова. К утру… во всяком случае, завтра к полудню положение будет восстановлено на участке Ростов — Новочеркасск. Силу конницы Думенко я знаю лучше вас… Самая боевая единица нашего фронта, самая организованная. И вы дали в Кремль… однобокую информацию, по совести говоря. Думенко опасен именно своей организацией. Авторитет его среди красноармейцев… даже трудно себе представить! Вот куда… бить. Думенко! Будем судить, как и Миронова, открытым судом, громогласным… Возденем карающий меч революции. Пусть содрогнутся!.. Пусть знают силу и волю руки Советской власти.
Остаток ночи Орджоникидзе провел в своей комнатушке. Не сомкнул глаз. Как ни устал с дурацкой дороги в буранной степи — худые дела под Ростовом, а хлеще — словоизвержения Смилги выморочили вконец. Трещала башка, к воспаленным векам больно дотронуться. Но самое гадкое, терзалась душа — душили обида и стыд. Смилга — человек северный, с холодной кровью, давно оторвавшийся от своей родной латвийской земли, от нужд крестьянина-латыша, потерявший с ним духовную связь, где уж ему понять душу южнорусского крестьянина, середняка. Думай Смилга так один — полбеды; выражает он мысли доброй половины руководителей Реввоенсовета Республики во главе с самим предом… Левацкие, «псевдореволюционные», как говорит Ильич… Обидно, у Смилги даже сомнений нет, что он, Орджоникидзе, может не разделять его точку зрения. А она явно порочна и опасна. Вразрез с курсом VIII партсъезда. Русскому крестьянину не доверять! Веками боровшемуся с помещиком! К победоносному концу войны устранить от руководства войсками выдвинутых народом вожаков… На всякий случай… А как же союз с крестьянством, на котором все держится? Прямой ведь подкоп…
С Думенко Смилга ухватил за нос их обоих с командующим. Только теперь Орджоникидзе понял, как важно для него, Смилги, что телеграмму Ленину подписали они с Тухачевским. Выгреб жар из печи ихними руками. Всех повязал одной веревочкой. А цель, оказывается, вот она — превентивный суд над южнорусским середняком, трудовым казаком. На страх всем — сечь голову одному. Принародно!
На высказанное им, Орджоникидзе, сомнение, нужна ли кровь, Смилга, как ни странно, успокоил: можно, мол, обойтись и без крови — дать вышку, потом войти с ходатайством во ВЦИК о помиловании. Словом, повторить мироновскую комедию. А удастся ли ему? А как поглядят на это сверху его единомышленники?..
Прислушиваясь к вою ветра в тополях за окном, Орджоникидзе вдруг ощутил подступившую тоску; ему представилось, что он все еще в безлюдной заснеженной степи, воющей, стенающей, но уже один, без саней и без сопровождающих. Чувство одиночества наведывалось редко к нему, и не припомнит, когда и где подобное случалось. Горский общительный характер его находил всюду теплый отклик, к нему тянулись, сам тянулся к кому-то, живой интерес проявлял даже к людям инакомыслящим. Тут же… однопартиец, соратник, человек, с коим бок о бок тянут один воз…