— Где беляки! Много?.. — горячка вестника передалась члену Реввоенсовета; он уже решительно выгребался из тулупа, готовый впрыгнуть из тачанки в седло. Крикнул назад, охранникам: — Лошадей!
— Да погодите, Климент Ефремович… — командарм спокойно водворял бинокль в футляр. — Зараз все по порядку вызнаем… Откуда взяться белякам? Все дороги до самой Песчанокопки и Среднего Егорлыка забиты нашими…
Сбоку, со стороны командарма, взламывая снег, вырвалась на дорогу кучка всадников. Вплотную к тачанке подскочил сам начальник разведки армии — Иван Тюленев. В неизменной венгерке защитного английского сукна, опушенной серым курпеем, и в такой же папахе. И мороз черта не берет — налегке, в желтых кожаных перчатках. Успокаивал вороного, с вызвездиной жеребца, сгребая иней с крутой шеи, виноватился:
— Семен Михайлович, ошибка вышла… Ординарца своего послал в спешке. Белые в самом деле… возле скирды, в сугробах… помороженные.
— Как помороженные? — не понял член Реввоенсовета, все еще полный порыва выбраться из тачанки.
— Совсем… Окоченели. И кони…
— Ты что, Тюленев… с утра?!
Покрикивает Ворошилов на начальника разведки и не стесняется окружающих; прямо в глаза тычет командарму: мягок, мол, разведчик, застенчив, как барышня. И сам понимает, обвинения нелепые, тем более по службе к Тюленеву претензий не имеет. Тут кроется другое — наверно, все-таки ревность. Пригревает командарм, отличает от других. Слух подхватил по беспроволочному аппарату — от своей половины, Катерины Давыдовны: у Буденного выявилась свояченица, двоюродная сестра жены, Нади. Начразведки не мальчик, воевал с германцами, лихой драгун, лет за двадцать шесть-семь, а парубкует. Обкрутят драгуна; бабы — народ ушлый, не дадут парню и довоевать.
Чувствуя, пересолил — намек зряшный, разведчик равнодушен к спиртному не только «с утра», — Ворошилов смягчился:
— Толком доложи, Иван Владимирович… что там?
Движимый застарелой привычкой, Тюленев выпрямился в седле, кинул руку к папахе.
— На казачий обоз напоролись, товарищ член Военсовета. Я уж команду подал… Далековато. И солнце еще не взошло… Не разглядели сразу. У скирды. Так и застыли… Сено даже не хватило сил растащить…
— Раненые?
— И раненые… В повозках. А охраны… с полсотни. Так в сугробах и стоят. Иные и коней в поводу держат. И кони окоченели.
Ворошилов, утратив интерес к разведчику, натянул на плечи тулуп, толкнул кучера: трогай, мол. Угревшись, заговорил:
— Заметный след оставил генерал Павлов. Это ж он тут уходил… стервец. Может, все-таки свернем, глянем?.. А, да ладно! С живыми куда удобнее встречаться… Думаю, без комиссии не обойтись. Как ты, Семен Михайлович? Зотов пускай возглавит, штабистов своих и комендантских использует. Надо всех на учет взять. Генералу Павлову лично предъявим…
— Мы еще должны спасибо ему сказать…
— Это еще за что?
— Обознался. Не на нас налетел в тот час… Поплатилась пехота — не мы.
— Ну, уж ты совсем!.. — Ворошилов развел руками, осуждающе качая головой. Тулуп, свалившись, свесился воротом к колесу; он опять натянул на себя. — На то война. Конечно, с отполовиненными мамантовцами встречаться Конной теперь будет сподручнее… Кстати. Где встретимся, как предполагаешь? В Егорлыке?
— Егорлыков два.
Удивил тон командарма. Сперва даже подумал: ослышался за скрипом колес, тряской. Скосил глаз. Надутый, как сыч. Этого еще не хватало. С чего бы? Ага, с разведчиком непочтительно обошелся.
— Тебе лучше знать…
Не унимая подступившую вспышку, Ворошилов выдернул из-под себя планшет. Сами с усами, разберемся по десятиверстке. В этих манычских названиях черт рога сломает.
Командарм поздно спохватился. Заворочался обеспокоенно, выпрастываясь по пояс из тулупа.
— Да два Егорлыка, Климент Ефремович! Чего расстегиваешь… Пальцы побереги. Одиннадцатая двинулась на Средний Егорлык. А есть еще Егорлыкская, станица. К Ростову ближе. На ростовской ветке. Атаман станция. По донесениям, основные-то силы Павлова в Атамане. Комбриг Патоличев отожмет из Среднего Егорлыка туда донцов, попридержит… Дай-то бог…
Расстегнул все-таки Ворошилов планшет. Снял и перчатки. Одного взгляда хватило ему, чтобы восстановить в памяти ночную разработку. Вспышка угасла, ощутил чувство удовлетворения, но хмуриться не перестал; с первых же дней он взял себе за правило — держаться на вытянутую руку с командармом. Перенял прием у Сталина, еще в Царицыне, в позапрошлом году. Шутки, откровения — в меру; панибратства никакого, ни с равными, ни с подчиненными. Сталин необщительный человек, сапун, легче такому сохранять свои принципы; тут распирает от слова, от жеста, даже от взгляда. Всего оказывается с избытком — гнева ли, восторга; бурлит, клокочет в нем, как в котле. Достаточно щепотки лишней — сорвет крышку. Знает за собой такое; как бы ни держал себя в узде, где-то ослабишь.