В задке на полости тесно терлись в крестьянских тулупах поверх шинелишек командующий и член Реввоенсовета Конной армии. Вот уж три месяца неразлучны, в тачанке ли, в седлах — бок о бок, стремя в стремя. Можно сказать, случайно свела судьба этих людей и — как нечасто в таких делах — угадала. Разные совершенно, ни капельки схожего ни для глазу, ни для души. Один белявый, волосом рус, курносый, с женственно мягким овалом щек, с буйным веселым раздольем в широко поставленных светлых глазах; в свои тридцать восемь заматерел, погрузнел телом, однако не утерял юношеского проворства в походке и жестах, непомерно горяч и резок в слове. Другой смугл, черен, как грач, нос крупный, степные скулы и выпирающий раздвоенный подбородок; драгунские унтеровские усищи, брови, обильно нависшие над глубокими глазницами добавляют ему лета, хотя он и помоложе на два года от своего наперсника. Кряжист, сухопар, кривоног — рос на лошади; половину прожитого провел на военной службе, в седле — пятнадцать лет царской отмахал да своей уже полных два, считай. Скуп на жесты и на слово. Внешность бывает обманчива; суровость, неприступность его кажущиеся, на погляд, а на самом деле он покладист, не чурается веселой компании, возит при обозе собственную саратовку с колокольчиками.
Солнце огромным малиновым шаром выкатилось на спину синего заснеженного бугра. При появлении светила мороз, кажется, возликовал — заискрился, замерцал, глазам больно.
— Хваленое твое Приманычье… — укорял член Реввоенсовета, высунувшись из поднятого шалевого ворота. — Слышь, Семен Михайлович?.. Говорю, до тридцати небось…
— Возле того… — согласился командарм, ворочаясь; усы, брови у него белые от собственного дыхания.
— Ты глянь на себя… Как вроде конь… заиндевел. Так вот встречает твой Маныч… Под Батайском да Багаевской не полегли от кадетов… От твоих морозов окоченеем. Черт-те что, март на носу! Да и где?! В горы Кавказские не нонче-завтра лбом воткнемся. Юг, называется…
Возмущение члена Реввоенсовета не требовало отклика. Так уж повелось меж ними: инициатива исходит от него. И нужды нет тратить слова, ежели не поставлен прямой вопрос.
Морозище лютый в такую пору да по этим местам, и разговор о нем не праздный затеял комиссар; оба они знают, что не только студено их бойцам, но невмоготу и белым. Не далее как трое суток назад именно этот мороз помешал генералу Павлову сунуть между лопаток Конной клинок.
Стряслось вот, в Шаблиевке и Торговой. Сразу не разобрались, картина вскрылась потом — от обмороженных пленных. Белое командование, вызнав, что Конная от устья Маныча переброшена вверх по реке, в район Платовская — Великокняжеская, в слабый стык Донской и Кубанской армий, кинуло на перехват левобережьем сильнейшую конную группу, корпуса 2-й и 4-й. Конница мамантовская, известная по прошлогоднему августовскому рейду по нашим глубоким тылам Южного фронта. Сам коршун, Мамантов, говорят, слег, не от ран, от тифа; слухи прошли еще за Доном. Части его возглавил генерал Павлов. Со слов, старше Мамантова; родом не с Дону, не казак, войны с Германией и Турцией не изведал — командовал кавалерийским корпусом в Персии. Выдвиженец самого командующего Донской армией генерала Сидорина.
Уж точно, не с Дону этот самый Павлов, коль так опростоволосился; Мамантов бы не дал так глупо одолеть себя стихии. Из десяти — двенадцати тысяч сабель половину оставил в безлюдном Приманычье по речке Егорлык, утопил в снежных топях; морозные бури замели черный след, прикрыли сугробами…
Нет, не снежные заносы да морозищи тому виною. Вскрылась этой ночью, в Крученой Балке, и наша беда: почти полностью погибла пехотная дивизия 10-й армии, 28-я. Пленен и начдив, Азин. Горькую весть, полученную от пленных, подтвердили из Великокняжеской по проводам — жалкие остатки азинцев собрались на разъезде Ельмут. Кровавое побоище произошло три-четыре дня назад вот за бугром, под Целиной — станцией на ростовской ветке. В самую пургу налетели мамантовцы. Там же оперировала и кавдивизия Гая. Конники, сбитые, успели отскочить за Маныч, а пехоте деваться некуда, кроме как в сугробы. В метельной кутерьме, вгорячах, генерал Павлов принял гаявцев за конноармейцев и навалился с таким остервенением…
Морщась от боли в локте — саданулся о борт, — Буденный чертыхнулся в смерзшиеся усы. Плотнее подоткнул под себя полы тулупа; отгонял с трудом желание достать из кармана галифе папиросы. Уж дотерпит до Песчанокопской, рук боязно вынать из голиц, огромных овчинных варежек, раздобытых где-то вестовыми.
Прерванные было думки опять втиснулись в свою колею. А колея вот она, трехаршинная рытвина в толще снега, покрытого прочной коркой, разминуться только двум возам или пройти коннице походной колонной в четыре. Дорогу эту пробила пехота, действующая на тихорецком направлении по Владикавказской ветке. Сегодня на рассвете прошла вслед за ней и Конная — 6-я и 4-я дивизии; 11-я взяла правее, на Средний Егорлык — стежка потянулась от Крученой Балки вдоль речки.