Пехота подвернулась кстати, как манна с неба. Барахтается в приманычских снегах, меж ставропольских сел с неделю, если не больше; дурная погода оборвала всякую связь со своим командованием — штабом 10-й армии. Обозы облегчились — ни боеприпасов, ни провианта, ни обмундирования. Натолкнулись в Шаблиевке и Торговой на три дивизии — 20-ю, 34-ю и 50-ю. А где-то впереди, по долине речки Верхний Егорлык, затерялись еще две дивизии, 32-я и 39-я, и конная бригада Петра Курышко. Почти вся 10-я! А командарм Павлов со штабом черт-те где — по слухам, на станции Ремонтная, в Дубовке. Это надоумило их с Ворошиловым взять «бесхозные» войска под крылышко; три начдива, Великанов, Мейер и Ковтюх, без особых возражений приняли временное оперативное подчинение Конной армии.
— О чем думаешь, командарм? — опять отвлек член Реввоенсовета; не дожидаясь ответа, поделился своими тревогами: — Оторвались мы безнадежно от штаба фронта. Перебрался ли из Саратова в Миллерово? Должен бы… Хоть бы поганенький проводок! А ну как нагрянет Иосиф Виссарионович в Ростов?! Грозился. А мы в твоих снегах тут бултыхаемся… как куры.
— Из Тихорецкой уж свяжемся с Ростовом.
— Когда?!
— Выживем вот из Белой Глины генерала Крыжановского…
— Выживешь… Раздолбать его надо!
И опять в задке тачанки уютно свернулось молчание. Не в пример командарму, думки которого не отрываются от этой глубокой, как канава, трактовой колеи и забегают-то всего на один дневной переход конницы, член Реввоенсовета помыслами весь далеко. Прибудет Сталин в Ростов, как обещал, не прибудет, нынче уже не важно, свое он сделал. Шорин, злой гений Конной, снят. Каков окажется новый командующий фронтом — поглядят. Да и глядеть-то, по всему, всего ничего. Где-то в Екатеринодаре, а наверняка в Новороссийске поставят крест Деникину…
Пожалел Ворошилов, не знает близко Орджоникидзе. Позапрошлым летом не застал в Царицыне — укатил уже тот из штаба СКВО на Северный Кавказ да и застрял там более чем на год. Судя по телеграмме из Саратова за его подписью и директиве нового комфронта о переброске Конной армии из Багаевской в эти ставропольские края, на тихорецкое направление, Орджоникидзе постоит за них. Сталин заверил. Если же не обломает командарма-8 Сокольникова, хоть заткнет ему глотку — не посмеет мазать колесной грязью Конную. Остался от старого состава в Реввоенсовете фронта Смилга; этот до ногтей предан наркомвоену, исполняет роль топора.
На миг вкралось сомнение. А может, и впрямь командные должности ему не по зубам? С 10-й сняли, осенью 18-го, в Царицыне; всего-то месяц командовал и 14-й. Напасть какая-то! Обе армии сдавал военспецам, одному и тому же — Егорову. По осени, когда Деникин выжил из Украины, очутился в Липецке — формировать пехоту, 61-ю дивизию. Опять же! Покомандовать не довелось…
Кажется, прошла вечность, а душу саднит. Скоро год. Да, март… VIII партсъезд. Били нещадно… Оппозиционер! Точка зрения… с приходской колокольни. Защитник партизанщины! Не обидно бы — недруг, а то человек, перед которым благоговеет, преклоняется. Ленин. Не задумываясь сложит за него голову. Не убедили — склонился пред большинством. Личным опытом доказывает, что можно обходиться без военспецов; в штабах — да, там им место, киснуть у карт. А в поле, в бою… Ведь кровь людскую льют… Пожалуйста, Конная! Командующий не из генералов — урядник всего-навсего, мужик из мужиков.
Нынче уже и сам понял, что войсками коллегиально управлять нельзя. Все-таки основа военного строя — единоначалие…
Знает своего покровителя; он один — Сталин. Вот кому обязан сегодняшним днем. Член Реввоенсовета — должность некомандная. Что с того? Чистая формальность. Сам он, так же как и спецы-штабисты, ночами напролет, бывает, гнется у карт; при разработках операций слово его — последнее. А днями вместе с командармом пропадает в войсках, выхватывает и наган, и клинок. Конная в его руках и командарма — что в одних.
От толчка, нарочно ли привалился к командарму; с облегченным чувством ощутил его крепкое плечо. Ему ли обижаться на судьбу! Ну мяла жизнь, швыряла как щепку… А очутился-то… на коне. На белом.
Нет, голыми руками их не возьмешь. Кто станет на пути… сметем. Сила-то — вон!
Что-то отвлекло от хмельных думок. Обернулся: у тачанки, рукой дотянуться, густо паруют кони охранников. Не отстают. Отборные рубаки. Заворочался и командарм, вскидывая к глазам бинокль. Пялится куда-то вбок. Хотел привстать, но тачанка резко остановилась — угодил лбом в спину кучеру.
— Беляки!..
Выпалил над самым ухом молодой голос. Ворошилов содрал с глаз насунутую папаху. Разгоряченная конская пасть окатывала паром лицо. Отстранил лошадь — в седле конник в ватной стеганой поддевке и низко срезанной красноверхой кубанке. Таращит ошалело голубые глаза.
— Прешь-то куда, халява?! — напустился на вестника кучер, красноречиво выставив богато отделанный ременными махрами кнут. — По-людски не можешь!