Посоветовал Мироненко безразличным тоном, лишь бы не задеть самолюбия своего комиссара. Конник он молодой да и хлопец славный, напористый, не прячется за спинами, не ищет себе занятий в политотделе, в бою сдерживать еще приходится. Повезло ему с военкомом.
— Григорий Митрофаныч!!
Синие глаза военкома опалили холодом. Мироненко крутнулся в седле. Вот он, разъезд. Черепичная крыша с дымящей трубой, скворечней, полосатые столбики переезда, семафор с мертво обвислой красной рукой… Под ним на рельсах… бронепоезд. Когда подкатил?.. Наваждение!
Мысль работала четко. Полторы сотни саженей, не больше. Тяжелым орудиям уже не по зубам — мертвая зона. Да и снарядов все-таки нет… Иначе бы шпарил по бугру — колонне городовиковцев. А пулеметы?! Ленты-то наверняка есть… На затылке, спине ощутил зуд. Ждал: вот-вот полосонет… Толкнуть гнедого вниз?.. Желание это подавил силой. Знал, что он сделает. Конечно, неразумно с голым клинком на броню… Но пушки-то подмогнут… Не навеки же застряли в проклятом мостке!..
Краем глаза видел, военком понял его намерения и одобрил. Выхватил из ножен шашку, неумело замахал ею, призывая пробившихся уже на этот бок штабистов, вестовых и бойцов.
Гнедой, ощутив шенкеля, рванулся в намет. Шашку комбриг не вынал — понимал несуразность размахивать ею. Ухом ловил позади накатывающийся топот, а помыслами весь был вон где, у семафора. Проскочить бы переезд… Укроют за строениями лошадей… брать пеши… Винтовкой ни черта не поделаешь, пушки уж подкатят…
Почему бронепоезд вернулся? Значит, в Белой Глине ему уже не светит пехота 10-й ворвалась туда. А может, Усенко успел разобрать полотно где-то неподалеку?..
Наметанный степной глаз ни на мгновение не оставлял тупого рыла бронепоезда. Стальной бок с выставленными грозно орудиями скрылся уже из виду; все внимание отбирала ближняя пулеметная башенка с торчащим стволом «максима». Башенка живая тень от ствола перемещается по освещенной лобовой стенке бронеплощадки.
Осознавал Мироненко, что каждый скачок гнедого приближает его к той черте, у которой «максим» заговорит. Может быть, тот чернеющий у самой кромки дороги куст будяка, высунутый из снега? А может, крайний полосатый столбик у переезда. Пулемет молчит не потому, что лент не густо, — за гашетки держатся опытные руки…
Подчиняясь чувству сохранения жизни другим, чувству, уже вжившемуся в него, привычному, наддал шпорами, чтобы гнедой больше оторвался от скачущих позади. Во что бы то ни стало надо куст проскочить одному. Чутье подсказывало: опытный глаз не упустит верного ориентира. С облегчением уловил лицом напор ветра — гнедой прибавил. Вот он, куст бурьяна… Скачок, еще скачок… Сжался комком, вбирая голову в плечи… Такое ощущение, будто со всего маху налетел на невидимую каменную стену. Это — последняя мысль комбрига в мгновенно угасшем сознании…
К разбросанному на снежной обочине комбригу первым подскочил военком Мокрицкий. На белом гольном полушубке, утянутом ремнями, поперек груди зловеще гляделись отметины пуль; лицо запрокинуто, глаза, уже остекленевшие, уставились в небо. Военком слышал короткую очередь, свалившую командира вместе с конем. Конь жив, храпел, захлебываясь кровью, обильно бившей из простреленного горла, дрыгал ногами; остро поблескивали на солнце сточенные подковы.
Вторая короткая очередь из бронепоезда свалила наземь юного синеглазого военкома, вздевшего было шашку над головой — звал в атаку…
Среди ночи полевой штаб Конной въехал в Белую Глину. Ставропольское село с лихвой вместило невиданные доселе массы красных войск. В просторных дворах, обнесенных плетнями, битком подвод; в саманных хатах — вперемешку пехотинцы с конниками. Две стрелковые дивизии и вся Конная! Остальные дивизии: 10-й, 34-я, 32-я и 39-я с Отдельной кавбригадой Петра Курышко, расположились подковой в близлежащих селах; еще ранее Конная оставила бригаду Семена Патоличева 11-й кавдивизии в Среднем Егорлыке и Лопанке.
Со вчерашнего длится отдых. Не тревожимые белыми, красноармейцы отсыпаются, отъедают отощавшие бока на хозяйских харчах, приводят в божеский вид исхудавшую одежонку и обувку; тыловики-снабженцы, с растопыренными глазами, ошалевшие от привалившей удачи, набивают пустующие обозные подводы чувалами с мукой и зерном, тюками одежды цвета хаки с заморским клеймом; отцы-командиры думают…
Думок до бесовой матери, распирает во все стороны. Хваленый Кубанский корпус генерала Крыжановского, выставленный Деникиным перед Тихорецкой на владикавказской ветке, распался мыльным пузырем. Белые гренадеры дружно вскинули руки под напором красной пехоты; первоконникам, собственно, не привелось всласть помахать клинком — оказалось достаточным их появления во вражьем тылу. Кубанскую конницу генерала Шумейко разметал в излучине Верхнего Егорлыка Петро Курышко со своими молодцами. Так что на Тихорецкую дороги открыты! А что под Ростовом и на Маныче? Вот тут и зарыта собака.