— Семен Михайлович, зачем нам подрубать сук, на каком сидим? Зачем всем нам срываться? Владикавказскую ветку оставлять неразумно. Три дивизии и кавбригада. Нам-то с вами тоже на кого-то нужно опираться. Мы не ведаем, что предпримет Деникин. Ну, кинемся все с завязанными глазами на Егорлыки… А гляди, у них в Ростове настолько прочно… бросят в эшелонах по кущевской ветке через Тихорецкую на Белую Глину своих «цветных», корниловцев, марковцев… Такое может быть?
— Может, — за командарма ответил Зотов, довольный исходом летучего совещания с пехотой. — Семен Михайлович, дозволь нам с пехотными штабистами прикинуть на карте завтрашний день…
— Ради бога! Распиши, Степан Андреевич… С рассветом пораньше и выступим. Пойдем на Средне-Егорлыкскую. А то в самом деле получится большая чепуха. По частям надо бить и скорее эту банду! А Тихорецкую взять успеем…
Подобревший, с облегченной душой, командарм сам проводил за порог пехотное начальство.
День для члена Реввоенсовета показался длинным и смутным. Войска за кое-то время по-настоящему отдыхали, не сходило с неба предвесеннее солнышко, ноздрями ощущал его, на вороте и рукавах шинели, а душу саднило, устал и телом. Все утро возился с пленными, допрашивал, сверял показания с бумагами, оставленными генералом Крыжановским, выступал на похоронах красноармейцев, погибших под Белой Глиной. Жертв немного, почти все из пехоты; две могилы свои — конники. 4-я и 6-я потеряли лучших командиров — комбрига Мироненко и комполка Усенко. Чего сроду не было, прослезился. Хоронили в центре села, на площади, под духовой оркестр и ружейный салют.
С похорон и ощутил душевную смуту. Не чаял, когда доберется до штаба, стащит свинцовые сапоги и разбросается в постели. Догадывался о причине депрессии, такое у него случалось — после окрыленности, подъема падал духом и тут же вставал; не сомневался, к утру пройдет, выспаться бы хорошенько.
Наверно, подкосил Ростов. Слухи о падении города стали явью; поверил плененному начальнику штаба Кубанского корпуса полковнику Даниленкову, подтверждали и белые приказы. Тыловой штаб Конной в Ростове; там где-то, при политотделе, и жена. Навряд ли город захвачен внезапно, уж успели эвакуироваться. Начштаба Щелоков не мальчик, разберется, что к чему. Надеялся на Орловского, своего помощника и верного человека. Нет, причина — не Ростов. Тем более знал, что жена где-то за Манычем, на полпути к Белой Глине.
Война на исходе, чувствовал ее конец, даже видел собственными глазами. Замечал на других — люди не так стали воевать, бездумно, самозабвенно, а с оглядкой, проявились чувство с а м о с о х р а н е н и я и надежда в ы ж и т ь. Пронзительно-острое чувство испытал и сам, когда опускали в свежеотрытую землю увитые кумачом гробы. Передернулся весь, представив себя на их месте; вполне возможно, что и его бы называлось имя, и по нем бы палили салют. Пожалел себя — не увидал бы то, ради чего сложил голову. Жалость мимолетная, ее тут же вспугнули ружейные выстрелы.
Нет-нет, и не чувство самосохранения вызвало душевный упадок. Как на духу скажет самому себе. Умереть не боится; как-то и мысль не приходила, что пуля или шашка могут его задеть. За два года — ни царапины! Тьфу-тьфу! Не уклонялся от боя, напротив, не упускал случая вынуть наган или шашку…
И все-таки докопался до потаенного. Вечером уже, собрав политсостав всех трех кавдивизий, выступил, как обычно, о текущем моменте; дал возможность высказаться и военкомам. Само собой, всех волновала судьба Ростова. Наслушался всякого. Народ зубастый, политработники, каленный в битвах, слово сказать ему — что махнуть шашкой. Две недели, как Конная вышла из боев в устье Маныча… Переходы, переходы по заснеженным степям… Оторвались от противника… Клинки заржавели в ножнах… Конники прячутся за спины пехоты… А Ростов пал! Там братья кладут головы…
Выступления военкомов взбудоражили члена Реввоенсовета, крепко задели. За спину пехоты Конная не пряталась, такого не бывало, опиралась на пехоту — другое дело; сами говоруны так не думают, от лихости у них, ради красного словца. Оправдывая комиссаров, Ворошилов оправдывал и себя, во всяком случае, пытался оправдаться. Где-то в глубине, на донышке, он уже тяготился сложившейся для Конной обстановкой. Обстановка слишком благоприятная. Две недели без серьезных операций, если не сказать, вообще без боев. В такой-то беде! Конечно, за спину пехоты 10-й не прячутся, но как-то вольно или невольно подстроились под ее шаг…
Вот она, причина!