Четвертые сутки Конная армия топчется в Среднем Егорлыке. Как будто на стену натолкнулись; стена та — станица Егорлыкская. Вот, рукой подать — до трех десятков верст. Позавчера и вчера наваливались двумя дивизиями, 4-й и 6-й; нет, голым клинком сдуру не возьмешь. На нынче опять прибегли к испытанному — помощи пехоты. Пехотинцам все-таки со штыком сподручнее врываться в окопы, утыканные пулеметными гнездами, батареями…
Полевой штаб размещался на поповском подворье. Ворошилов лег за полночь; велел разбудить себя рано. Адъютант растолкал, казалось, тут же, не успел и глаз сомкнуть.
— Души у тебя нету, Петро… — сонно, с хрипотцой выговаривал он, влезая в не просохшие еще сапоги. — Черти навкулачках не дрались… В самый раз бы поспать… Куда он денется, генерал Павлов? Поди, нежится в пуховиках какой-нибудь егорлыкской казачки… А, Петро?
— Думаю, не до пуховиков генералу…
— Чего так?
— Знает… Конная под боком.
— Эка!
Ворошилов сноровистее потянул голенище непослушными со сна руками. Притопывал в деревянный крашеный пол, проверяя, как намотал портянки.
— Командарма подняли?
— Уже на конюшне.
Не поспеешь за ним, думал Ворошилов с усмешливой досадой, и когда, черт усатый, спит. Остатки сна смыл холодной водой в чулане под рукомойником. Выпил корчажку пахучего молока с пшеничным хлебом.
— Весна на дворе?.. — спросил, сдергивая с крюка шинель.
— По календарю весна… Март нынче. Первое.
— Марток оставит без порток.
— Всякое может… — согласился Зеленский, помогая облачаться в ремни с оружием. — В марте цыган шубу пропил…
На крыльце в лицо хлобыстнул сырой и холодный ветрище. Почувствовал, шинелишку прохватывает насквозь. Да, худо тому цыгану, усмехнулся Ворошилов, вспомнив продолжение притчи. Надеясь на весеннее тепло, цыган пропил шубу, а марток такой закрутил — горемыке пришлось ховаться в вентерях…
От конюшни подходил Буденный. Утирал на ходу о полы шинели руки — чистил любимца своего, Казбека; поздоровавшись, оглядывал серое, заволоченное тучами небо, принюхивался к ветру.
— Развезет… ноги не вытащить. А колеса?! Вся техника наша утопнет в грязюке. Чернозем… Пушки… больное! Распорядился запасные уносы к каждой трехдюймовке сколотить.
— Колеса и у белых… Не крылья.
По привычке ответил Ворошилов. Но тревога командарма передалась и ему. Весенняя распутица свяжет по рукам и ногам. И как нынче еще день сложится? Вот вопрос…
Зябко поеживаясь, он явственно ощутил холодок под ложечкой. Встречные бои показали: казачьи корпуса генерала Павлова — орешек крепкий. А пехота?! Матерая контра, «цветными» называют, офицеры-добровольцы. Генерал Кутепов подбросил из Батайска. Терско-кубанский конный корпус генерала Юзефовича — тоже не слухи. Воздушная разведка обнаружила его полки где-то у Мечетинской. В один голос пленные утверждают… на станции Атаман выгружаются части из казаков-стариков под командованием генерала Чернецова…
Позавидовал прочности нервов командарма. До зари управил коня, размялся на воздухе. Весь день проведет в седле, хоть бы хны. Сам же он седла долго не терпит, от силы пять-шесть часов. Горит все от колен. Спасается тачанкой. Вчерашнее еще не остыло…
— Завтракать, Климент Ефремович… — пригласил Буденный, кивая на флигелек за плетняной горожей. — Надежда моя там уже настряпала…
Буденные занимали тесовый флигелек под жестью — соседей батюшки. Жена командарма под Ростовом была задета осколком; как выздоравливающая, она не отстает от мужа ни на шаг. На положении «холостяка» Ворошилов иногда пользуется их хлебосольством, но всякий раз не находишься.
— Спасибо Наде перекажи, — отказался он. — Позавтракал уже…
— Всухомятку?
— Зачем? Зеленский что-то придумал…
— Да знаю его придумки, Зеленского твоего… Молоко да хлеб.
— И молоко… еда.
— Весь день без горячего, знаешь… Нынче уж наверняка нигде не выпадет перехватить. Чует мое сердце… Пойдем, пойдем, Климент Ефремович.
— Ну, ей-богу! Пристал как банный лист. Полведра молока выдул. Гляди, раздулся!..
Во двор въехали верхи начдив Городовиков и военком Детистов.
— Четвертая собралась к выступлению! — доложил начдив, прикладывая руку к барашковой шапке. — Бойцы поели, седлают коней…
— Слезайте, — сказал Ворошилов неприказным тоном; сделал вид, что не заметил нарушения — начдив все-таки должен конкретно обращаться к командующему армией. Все чаще в подобных ситуациях он стал испытывать неловкость. Конечно, неудобно перед военкомдивом, непосредственно своим подчиненным. — Ока Иванович, ступай с Семеном Михайловичем… На завтрак, за меня… А мы с Детистовым покурим.
Закрутили цигарки из кисета военкома. Долго не могли добыть огня — спички отсырели. А тут ветер — налетал, шалый, со всех сторон, задувал в пригоршне чахлый лоскуток. Приткнулись у плетня.
Разговор складывался трудный. Детистов — человек своенравный, малословный, что не свойственно характеру их работы. Берет бойца за душу не словом — делом. Под стать начдиву, Городовикову. Пара удачная; тянут воз, как два быка, безотказно и надежно. Неудивительно, 4-я самая крепко сколоченная дивизия. Но, как и в большой семье, не без уроду…