Не может прийти в себя… С полуночи, как вернулся из полевого штаба Конной, не сомкнул глаз. Не верил ни умом, ни сердцем. За что?! Чем стал Думенко неугоден в 9-й армии? Вдруг, ни с того ни с сего… 10-я полтора года на руках носила. Орден привинтил ему сам лично Троцкий; именные шашки, часы… Славы, почета — на добрую сотню хватило бы таким начдивам, как он, Григорий, а ему одному. Орденский знак свой носил уже два-три месяца, бант залоснился и выгорел на солнце, когда в Царицыне появились ордена на других. Помнит, начдив 37-й, Григорий Шевкопляс, в числе первых нескольких счастливцев получил. Тоже на Скорбященской площади, торжественно, при народе и войсках. Вчера в разговоре, до прихода Ворошилова, Семен меж слов обмолвился, мол, свой орден он получил едва не через год после бывшего начальника…
Сейчас, восстанавливая в памяти выражение лица Буденного, в момент, когда тот произносил эти слова, Григорий ощутил в них горечь, сожаление. В общем-то, о Думенко отзывались за столом по-доброму, все недоумевали, возмущались. Семен Тимошенко, так тот прямо… злые слухи… Ока Городовиков вспомнил кстати, что им подхвачен такой слух… Якобы пленных думенковцев Деникин отпускает, буденновцев… расстреливает… Это вызвало негодующий смех…
Борис-то ладно, битый; тайных недругов у него больше, нежели друзей. Слава конника, популярность в войсках не по нутру многим. Нечего греха таить, с Ворошиловым у них не клеилось; Егоров, помнит, почитал его, обличал высокой властью; Клюев носился как с писаной торбой. Но Марк, родной брательник! Щенок, молоко материно еще не обсохло на губах. Этот кому встал поперек дороги?! Что совершил такого преступного против Советской власти?
Сзади подрысил вестовой:
— Григорь Григорич, конники прошли! Буденный со штабом. На переезд двинулись. Товарищ Великанов с Ковтюхом свернули до нас.
Из-за темного здания вокзала вывернулась группа всадников.
— Нэ спиться мэни, нэ лэжиться и сон мэнэ нэ бэрэ, — пропел вместо приветствия Ковтюх, выткнув из белого поднятого ворота свою знаменитую бороду. Голубеньких глазок его в сумерках не видать под низко насунутой высокой белой папахой, но по голосу чувствуется, что он своего операционного мнения не изменил, а выполняет лишь чужую волю. — На Егорлыки, значить!..
Подбив коня вплотную, Великанов протянул руку в перчатке. По всему, таманец еще неохолонул, продолжает отпускать по всякому поводу шпильки. Он, Григорий, не вытерпел вчера и врезал Ковтюху. Обиделся, вишь, подначивает. По рукопожатию понял, что Великанов просит не обращать на того внимания.
— Все остается в силе, Григорий Григорьевич… в основном, — подчеркнул командующий группой, намереваясь что-то добавить к приказу. Григорий почуял, что это касается его кавалерии, и сдвинул с уха папаху, наклонился. — Большая трактовая дорога… вот от переезда… наша. Дорога самая прямая и ближняя до Среднего Егорлыка.
— Туману не напускай, Великанов! — не выдержал Ковтюх. — Рубай навпрямки!..
— Задача твоей коннице несколько меняется, Григорий Григорьевич, — продолжал как ни в чем не бывало начдив-20. — Нечего ей хвостом болтаться у пехоты.
Общий план наступления на Егорлыки Григорий знал и был с ним согласен; не совсем устраивало собственное место. «Болтаться хвостом» — его выражение; вчера Великанов напрочь отказал ему что-либо менять. А предлагал-то всего ничего — отклониться со своими двумя полками конницы вправо от набитой дороги, не тесниться с пехотой. Что же это за задача такая? Уйти в голову, выдвинуться? Встретить передовые части противника? Разведка боем, так сказать. А есть ли смысл?.. Кавалерийские разъезды ушли далеко вперед, этого достаточно.
Полевую дорогу от станции Белоглинской до Среднего Егорлыка Григорий помнит еще с ребячьих лет — ездили тут с батькой; она действительно самая короткая и удобная. Вздумай генерал Павлов двинуть свои корпуса на Белую Глину, во фланг и тыл им, непременно направит главные силы по ней. На этом и построен совместный план Конной с пехотой 10-й. Удар принимает на себя 20-я стрелковая дивизия; за нею след в след верстах в двух-трех идет 50-я. Конная пошла левее: 4-я верстах в трех-четырех по проселочной дороге тоже на Средний Егорлык, 6-я охватом через Ново-Корсунский и Коровану на посад Ново-Роговский — верстах в семи от Среднего Егорлыка.
— И что же меняется? — спросил Григорий, не дотерпев, покуда начдивы прикурят от одной спички.
Убедившись, что папироса занялась, Великанов разъяснил:
— Отодвигайся вправо. Подале. Правым локтем потеснее смыкайся с бригадами Одиннадцатой кавдивизии.
— Михаил Дмитриевич, такое опасно… Одиннадцатая может меня утянуть с собой… Не видя утянуть. Степи тут неоглядные, ни конца им, ни краю. Бездорожье. Любая заячья стежка может увести черт-те куда. На пути живой души нету, спросить не у кого.
— Ты сам себе ответил.
— Опасно… Обнажится наш правый фланг. Вчера же я предлагал… мне конными полками чуть сдвинуться, идти уступом за вами. На случай охвата белой конницей.