Входил командующий в роскошный вестибюль отеля не так агрессивно, как настраивал себя. Военный глаз не обнаружил ничего такого, к чему можно бы придраться. Часовые подтянуты, с завидной выправкой, опрятно и по уставу одеты; штабисты как на подбор, загляденье. Смягчил сердце начальник штаба Конной, встретивший у мраморной лестницы, устланной ковровой дорожкой.
— Начальник штаба Конной армии, Щелоков Николай Кононович, — представился он; честь не отдал — без головного убора.
Пожимая руку, Тухачевский с приятным чувством угадывал в красивом штабисте матерого военного; все вроде бы подсказывало в нем кавалериста: осанка, постав головы с короткой стрижкой и пробором, усы, умопомрачительные, гусарские, и одежда, голубые бриджи и сапоги со шпорами.
— Кавалерия? — спросил он.
Щелоков понял тайный смысл вопроса, ответил, прищелкнув слегка каблуками.
— Никак нет, товарищ командующий. Артиллерист.
— Чин?
— Подполковник.
Обеденная пора дала повод хозяевам пригласить высоких гостей к столу.
Обед удался конникам.
Сервировку и изысканные закуски Тухачевский отнес ко вкусу Щелокова. Приглядываясь, покоренный внешностью, проникал все большей симпатией к нему. Немолод, лет под сорок. Привлекали глаза — темно-темно-синие! В припухлых веках, мягкие, бархатные, они почти не отражали света, обильно падавшего в огромное венецианское окно. Смуглые кисти, узкие, длинные. Руки музыканта. Не играет ли на скрипке? Спросить — неудобно. Как изящно держит бокал! Такими руками только обнимать…
Из хозяев за столом кроме Щелокова — секретарь Реввоенсовета. Неприметный с виду молодой человек, с худым крючконосым лицом; подусники, жесткая темная челка на лоб. Портят все старомодные очки в проволочной оправе. Одна фамилия громкая — Орловский. Сидел, незаметный, серый, как мышь, хохлил костлявые плечи.
Разговор, естественно, вокруг наболевшего — Ростова. О сдаче города, пребывании в нем белых Тухачевский представление имел; сейчас вскрывались какие-то детали, мелкие подробности, что обычно упускают провода.
— Уж не помню, и началось с чего… — пожимал плечами Щелоков, не желая ворошить неприятное. — Вот Орловский… у него память молодая…
— Часовой меня разбудил. Вовсю трещал телефон… — с легкостью вошел в разговор секретарь Реввоенсовета. — Военком начсово Пичугин сообщил… Противник налетом двух полков занял Хопры и Гниловскую… Четыре версты от Ростова!
— Вот-вот, ты же и поднял меня, — закивал Щелоков. — Связался тут же я с помощником командарма-восемь Молкочановым, Тот ни слухом ни духом… По сводке, на фронте все спокойно. Создалось впечатление ложной тревоги. Но разведку свою конную выслали… А сами на всякий случай стали готовиться к свертыванию штаба. Утром уже вернулись разведчики… Противник занял Гниловскую и движется цепями по балке в обход Ростова… Послышалась стрельба, артиллерийская и пулеметная… Белые обстреляли вокзал. Кинули дивизион штабной туда. Вот уж тут мы забегали…
— Словом, труханули… — усмехнулся Пугачев.
— На вокзале как раз стояли вагоны с арестованными трибуналом, — подхватил опять Орловский. — Караульные разбежались, за ними… сами арестованные.
— А что же штаб Восьмой? — спросил Смилга, хмурясь. — Мы все его добивались из Миллерова…
— В одиннадцать штаб Восьмой уже не отвечал и на наши звонки.
Тухачевский уловил на себе исподвольный взгляд Орловского. Изучает нового командующего, оценивает. Не видать глаз, очки отражают оконный переплет, синее небо с белыми барашками; по складке губ, гримаске догадывается, что удивлен. Молодости его, конечно. В ответ насмешливо усмехнулся: ну-ну, изучай. А ведь смотрит на перстень! Первым желанием было убрать руку со стола. Пересилил себя. Сам засмотрелся на крупный изумруд в тяжелой золотой оправе. Перстень фамильный, с вензелем, от прадеда. Был на нем при Бородине. Не может расстаться, вроде талисмана; в плену даже сумел уберечь его…
— В снежном поле автомобили застряли… — вспоминает Орловский, повернувшись к члену Реввоенсовета. — Морозищи! Бросили их под охраной. С нами шла колонна рабочих и сотрудников советских учреждений. Почти все одеты легко. Люди падали и замерзали в снегу. Я и еще другие — тащили кассу Эрвээс. Три мешка денег и чемодан с ценностями. Сползались в кучи и засыпались снегом. Совершенно обмороженные прибыли в армянскую деревню Большие Салы.
— Как же пропустили в Ростов? — добивался Пугачев у Щелокова. — Такие малые силы… Застав не было в Гниловской?..
— Прошляпили!.. — Смилга сдернул с толстой переносицы пенсне, протирал белоснежной салфеткой с алым вышитым вензелем «Палас-отеля». — Расхлябанность, что тут скажешь. Безответственность.
— Охрана города велась небрежно… — признал Орловский, отвечая на вопрос Пугачева. — Пассивные атаки на Батайск выматывали пехоту… Люди теряли веру в победу, теряли бдительность. Темной ночью противник силою в сто пятьдесят сабель при двух бронемашинах опрокинул слабые заставы у Гниловской и Аксайской. Бронепоезд наш… должен был курсировать здесь… Не смог выйти за выходные стрелки… Пути оказались забиты снабженческим барахлом Восьмой и Конной.