Выпили за взятие Батайска, за победные бои в Егорлыках. Командующий поделился давним переговором с Москвой, тревогами главкома о судьбах Ростова и Новочеркасска; теперь все волнения позади, война идет к завершению, и разгром Деникина неминуем. Не просто делился — преподносил, слегка поучая всех. Тоже новое в нем. Вставая из-за стола, поблагодарив хозяев за угощение, объявил Пугачеву:
— В «Палас-отеле» разместится штаб фронта. Штаб Конной пусть поищет себе что-нибудь поскромнее. И поскорее… Завтра начнут прибывать люди с делами.
Пугачев слегка наклонился.
Весна вступила, видать, в свои права полностью. С утра до вечера солнце не сходит с голубого-голубого неба. Что значит юг! Март только, прошла неделя. Тухачевский днями проводит не под крышей; гнется у карт ночами. Исходил Ростов; лично налаживал связи с донскими гражданскими властями, следил за вселением подъезжающих с севера фронтовых учреждений, тылов. Загорел, посвежел. Забыл как-то и о своей болезни, о пилюлях; вспоминал по утрам, когда брился у зеркала, ощупывал, массируя припухлые веки. И все раздетый, в гимнастерке; к вечеру только набрасывал плащ.
Нынче с утра выскочили поездом в Батайск. Ради любопытства. Фронт уже откатился. Сколько бессонных ночей он провел у карты, тыча карандашом в черненький кружок. Сколько переворочал мыслей. Верст девять-десять от Ростова. Место клятое! Уйма речек, плавни, топи… Камыши в два-три человеческих роста. Не отходил от окна.
— Вот тут и гибла конница наша…
Не услышал, как подошел Орджоникидзе.
— Нэ только Конная… Весь фронт, все армии может засосать… Топи! Ты гляди!.. Неужели Шорин нэ понимал, куда бросает кавалерию?.. Удивляюсь. Реввоенсовет Конной правильно взбунтовался.
— Места неприглядные… — соглашался Тухачевский.
— Гиблые места! — накалялся Орджоникидзе. — Судить надо было Шорина!..
— Григорий Константинович, — усмехнулся снисходительно командующий, — ты что-то с утра начал… А как по-другому можно было брать Батайск? Как военный, Шорин прав. Не удерживать же ему наступательный порыв войск. Одна-то дорога, насыпь эта, есть. Конная гибла, да. Люди, лошади… Но армия гибла и в самом Ростове, в каменных топях… в винных погребах, в ломбардах… Будешь отрицать?
Нет, отрицать он не будет. Память по себе конники оставили в Ростове — насмотрелся, наслушался. Особые армейские и фронтовой отделы трещат от бумаг — жалоб. Будь половина тех обвинений напрасно свалена на конников, другой половины с лихвой хватит ревтрибуналам. Винные погреба — это штука такая… Можно отнести к военным трофеям. Но ломбард?! Осмыслить и оправдать трудно. Вкладчики — городской люд, беднота, пролетарии… Не от жиру несли последнюю одежонку… Собственно, за ломбард и навалился на политотдел Конной, отстранил начальника Суглицкого; бесхребетный, слабый человек оказался. Срам! Командиры-конники замешаны в грязном деле, польстились на чужое. У следственных органов фронтового ревтрибунала целые списки! Да, козыри все в руках у Смилги…
У Орджоникидзе нехорошо сделалось на душе. За неделю, которую Смилга провел без него возле командующего, изменения произошли. Заметно по Тухачевскому.
— Может, проскочим все-таки на Мечетинскую? — неуверенно предложил он, щурясь на солнце, вставшее над желтыми камышами. — В Конную. Там на месте и поглядим… пожмем руки победителям… Нэт, правда, а?! Давно ведь собираемся с тобой…
Ночью Орджоникидзе переговаривался с Мечетинской; там части Конной. Дежурный не мог ответить, где командарм с членом Реввоенсовета. Войска покуда отдыхают после боев, но скоро сымутся, не нынче завтра. Уговаривал Тухачевского побывать у конников, получил решительный отказ. До Батайска проскочить согласился. Добро, Смилга застрял у газетчиков, а то бы увязался…
— Михаил Николаевич? — подступил Орджоникидзе к самому локтю его. — Боюсь, из Ростова мы уже нэ скоро выберемся вместе… Войска уйдут к горам.
Оторвавшись от стекла, Тухачевский рассеянно поглядел на члена Реввоенсовета. Мыслями он где-то далеко; натужно морщинил чистый высокий лоб.
— Ты не слушаешь…
— Я уже сказал… Нет. Понадобится — вызову командарма.
Опять прилип лбом к стеклу.
В Батайске начальник охраны доложил, что на третьем пути классный поезд генерала Сидорина. Попал в пробку; белые при отступлении не успели оттянуть. Все вывалили смотреть. Вагоны спальные, с салонами, горят на солнце краской и никелем, глаза отбирают.
— Михаил Николаевич, фоторепортер из фронтовой газеты с нами… — обратился Пугачев. — Может, станем? Пускай на память…
Расположились на площадке вдоль трофейного поезда. Комендантский взвод выстроился в две шеренги; штабные встали вольно; командующий принял свою излюбленную позу, скрестив руки, на возившегося с огромным ящиком фотографа не глядел. Орджоникидзе протиснулся к нему; руки в карманах, ногу отставил, глядел в самое круглое стеклышко.
— Вылетит птичка… — посмеялся Тухачевский, заметив, с каким любопытством засматривал член Реввоенсовета в объектив.