— А куда глядел комендант станции? Не предательство ли?.. Разбирались?
— Ивар Тенисович, ну ты уж сразу… — Тухачевский урезонил Смилгу, кивая миролюбиво Орловскому: продолжай, мол.
— Я беседовал с красноармейцами с заставы. За полчаса примерно до наступления к заставе подошла партия белых, без оружия. Сказали… перебежчики. И предупредили… скоро пойдут и другие… Начальник заставы никому не сообщил. В темноте показались еще… Не стреляли, конечно. Открыли уже огонь, когда увидали у них оружие. Уцелевшие прибежали в Ростов и разбудили Пичугина. А тот… меня.
Дверь широко распахнулась — и на пороге встал второй член Реввоенсовета фронта, Орджоникидзе. Кавказские горячие глаза, рот под усами, расставленные руки — все в нем кипело и кричало.
— Ва! Кампания!.. Обнимаю всэх!.. С переездом!..
Обнял двух ближних штабистов, Щелокова и Пугачева, положил руки на плечи. Невысокий, сухопарый, он внес с собой столько весеннего света! Говорил сразу со всеми, а казалось, с каждым в отдельности.
— Извините, нэ встретил на вокзале. Закрутился в ростовских плавнях… Да и нэ знали тут… явитесь кагда. Уж наверно комендант города сумел бы организовать достойную встрэчу… с трубами, почетным караулом… А, Пархоменко?..
Только теперь заметил Тухачевский, что член Реввоенсовета ввалился в столовую комнату не один. За ним возвышалась объемистая масса в потертой кожаной куртке и низко срезанной курпейчатой шапочке. Дядя на зависть. Щеки толстые, нос картошкой и запорожские усы, в четверть, крученые. Добродушие на полном лице с могучим подбородком прямо выпирает; выпирает сквозь кожанку и сила — вот-вот лопнут швы под мышками. Взгляд, пожалуй, неприятный… насмешливый, дерзкий…
Тухачевский отвел глаза. Наслышан о коменданте Ростова. Сокольников, в первый приезд, уши продул. Именно комендантская должность, перехваченная конниками у пехоты, явилась между 8-й и Конной яблоком раздора. Подумывал тогда еще глянуть на него, «горлохвата и забулдыгу».
Хозяйским жестом Щелоков пригласил к столу прибывших. Орджоникидзе тут же ухватился за свободный стул, комендант отказался.
— Не, не, Кононович, благодарствую, — прикладывал он белую ручищу к груди, утянутую накрест ремнями. — Делов невпроворот, дыхнуть нечем. На вокзал я зараз… Одних пробок там, сам знаешь… Кому вышибать? С Таганрогу валят эшелоны… А тут же и миллеровских теперь жди!..
— Коменданту рассиживаться нэкогда, — вступился за него Орджоникидзе. — Ступай, Пархоменко, творы свои дела. Да не забудь! Вечерком, позднее, наведаемся еще туда…
Пархоменко, поклонившись всему застолью, гулко прошагал к двери. Нарушая молчание, оставленное комендантом города, Орджоникидзе, орудуя уже вилкой, договорил:
— Тяжба тут с Донисполкомом… А все Сокольников!.. Узлов понавязал… Вот и разбираемся с комендантом… А! Говорите, как доехали…
Видел Тухачевский, что члена Реввоенсовета распирает от нетерпенья. Ему вовсе неинтересно, как они добирались из Миллерова, да и сам по себе вопрос никчемный; разбирают его какие-то свои заботы, чем он не прочь поделиться. Присмотрелся к нему за месяц-полтора, знает. Выскажется, долго не протерпит. С неделю уже в Ростове, остался после первого приезда; позавчера, по возвращении из Таганрога, телеграмму присылал в Миллерово. Захлебывается от восторгов по поводу сформированной упраформом Конной новой кавдивизии, созданной кавалерийской школой и лазаретами. Навалился на политотдел Конной армии за отсутствие живой работы и негодность начполитотдела. Отстранил начальника. В телеграмме многого не скажешь; конечно, ему есть чем поделиться.
Пожалел Тухачевский, что не остался комендант города. С давних пор он обнаружил в себе страстную потребность в общении с новыми лицами. Пархоменко явно его задел. Воздействие ли это слухов, в большинстве грязных, недобрых, исходивших от командования 8-й? Навряд ли. Появился человек, привлек внимание и ушел, унося с собой что-то недосказанное.
С приходом Орджоникидзе оживились хозяева, да и вся беседа обрела непринужденность, взаимное ощупывание окончилось.
— След белые по себе оставили в Ростове изрядный! — Щелоков вернулся к прерванному разговору. — Расстреляны больные и раненые красноармейцы в лазаретах… Господа офицеры врывались в дома обывателей, требовали папирос и коньяку. Ограбили все аптеки. Спирт, кокаин вывезли.
— Безобразия пьяных офицеров изменили настроения даже тех кругов, кто их ждал! — вставил Орловский.
— Вот-вот. Белые считали свое пребывание в Ростове временным. Говорили… налет сделали ради поднятия настроения армии.
— Дороговато обошлось нам… — покачал голой большой головой Смилга.
— А все из-за чего? — сверкнул глазищами Орджоникидзе, откладывая вилку. — Командование Восьмой почивало на лаврах. Уверяло… если, мол, армия не способна к наступательным боям, то она впалне гатова к обороне города. Гатова! Горстка пьяных офицеров!.. Позор! Нэт, Ивар Тенисович, как ты ни выгораживай Сокольникова… наказать его следует.
— Не один Сокольников виноват… — вскинул густые брови над пенсне Смилга.
— Не один!.. — согласился Орджоникидзе.