— Кстати, именно Сокольников считал… деникинцы не разбиты, отошли за Дон, хотят нас заманить, а потом ударить… На то и вышло.
— Нэ говори о Сокольникове! — горячился Орджоникидзе.
— А Конная тоже оставила заметный след о пребывании в Ростове… Будешь отрицать? Все еще бегаешь сам высунув язык… конфликты с Донисполкомом улаживаешь…
— Будет вам… — снисходительно посматривал на возбуждавшихся членов Реввоенсовета фронта Тухачевский. — Мы в Ростове… Это уже говорит за себя. Батайск взят.
— И без Конной взят, — уколол Смилга.
Хозяева переглянулись, Щелоков с Орловским. Получив молчаливое одобрение начальника штаба, Орловский заметил:
— Во всех реляциях, газетах взятие Батайска изображается как итог большой наступательной операции Восьмой армии… На самом же деле белые сами эвакуировали Батайск.
— Вот! — хлопнул победно в ладоши Орджоникидзе. — А причины?! Успэшное продвижение Конной на Тихорецкую! Штабисты, Пугачев, Щелоков!.. Отрицать нэ станете?
— Григорий Константинович… — укоризненно покачал головой командующий, — ребячеством занимаемся, право. Враг потерпел поражение… на отдельных участках… в Егорлыках, в Батайске… Это не значит, что он окончательно сломлен.
— А я что?.. — развел руками Орджоникидзе; это было лишь мгновение, он тут же опять вскипел, возбужденно оглядывая всех за столом: — В Таганроге-то, забыл!.. Прекрасную дивизию сколотили! Лучшему коннику доверили ее, начдиву… Маслакову Григорию. Немолод, все пятьдесят… Но рубака, скажу вам. Вот конники нэ дадут саврать. Лютый рубака, мудрый. Ни единого поражения за два года! И ни единой царапины. Из боев, заметьте, нэ выходит. С Буденным начинали… В Сальских степях, летом восемнадцатого…
— Раньше, Григорий Константинович, — поправил Орловский. — Зимой восемнадцатого… В Приманычье, вот за Батайском. С Думенко еще…
Неловкую заминку нарушил Пугачев; он, как и все за столом, знает о том, что Думенко недавно снят с корпуса, находится под арестом в Новочеркасске. За весь февраль в штабе фронта много было сломано копий из-за этого человека между членами Реввоенсовета. В глаза его никогда не видал; кстати, никто из присутствующих, кроме конников, опального комкора лично не знает.
— Николай Кононович, — обратился он к Щелокову, взяв за локоть, — вы хоть его видали, Думенко?..
— Где же?! — пожал плечами начштаба. — Я и в Конной-то всего ничего…
— Я видел Думенко… на Царицынском фронте еще, — сказал Орловский. — Заслуги в революции его несомненны… А что на Маныче произошло, не знаем… Слухи пока. Убит военком корпуса… Неудачные операции?..
— А у кого их не было, неудачных… — поморщился Орджоникидзе, явно недовольный вмешательством секретаря РВС Конной.
— Трибунал разберется, — буркнул себе под нос Смилга, отваливаясь тяжело на спинку стула, — давал понять, что разговор принял нежелаемый оборот.
Тухачевский, благодушно настроенный, довольный переездом в Ростов, этим шикарным зданием, где отныне расквартируется его штаб, солнечным днем, богатым столом и складывающимися делами на фронте, отеческим взором, смягченным чуть приметной улыбкой, окидывал присутствующих, не вмешивался, не давил своим высоким положением. Чувство собственного достоинства, осознание себя п е р в ы м среди этих людей, он ощутил еще в поезде, при подходе к Ростову, когда думал о «воротах Кавказа»; наиболее отчетливо оно дало себя знать на перроне, под воздействием южного солнца, неожиданно ярого и горячего. Не ново это чувство; п е р в ы м он уже привык — повелевать учился раньше, еще на Востфронте. Помнит, тогда недоставало ему нынешней радости, душевного простора — ложилось тяжелым грузом на плечи. Понимал, причина — ощущение победы, скорого конца войны. Сегодняшний день как-то померк в его сознании, утратил значение — суматоха, текучка; помыслами уже был в дне завтрашнем… Острые, напряженные взаимоотношения этих двух людей, Смилги и Орджоникидзе, вроде бы и приравненных к нему, командующему, так болезненно воспринимались им там, в Саратове и в Миллерове; такое было состояние — вроде у него связаны руки. Сейчас путы те опали, руки свободны; он с радостью сделал в себе открытие — ему не надо так близко к сердцу принимать их слова, реагировать на стычки. В главном для него, оперативных вопросах, они оба поддержат; в этом он уже уверен. Что касается их сферы, комиссарской, пусть разбираются, улаживают. Ему, военному, «спецу», политическая сторона революции во многом самому непонятна пока…
— Так что́ новая кавдивизия?.. — спросил он, направляя разговор в более нужное для себя русло. — Слышал, делали парад здесь, в Ростове…
— Зрелище впэчатляющее! — отозвался Орджоникидзе, понявший тайный ход командующего. Конечно, нет смысла ворошить грязное белье при посторонних подчиненных; Смилга того и ждет, чтобы сцепиться. — Пад оркестр… на площади при вокзале… Митинг устроили. Привинтил ордена наихрабрейшим, знамена вручил полкам. Дивизия с парада и ушла на фронт.