— Да что за напасть в самом деле!.. Сколько можно говорить?.. Передайте, не нуждаюсь. Ну, ей-богу, ясно же… если еду я, а за мной марширует целый полк солдат, каждый глупец будет думать… какая-то шишка едет! А если один… как все, то никто не обратит и внимания. А захотят убить… убьют и на печке.
Встал, открыл дверь в «будку». Телефонист — матрос-балтиец; так и не меняет бушлат.
— Добрый день, товарищ Дмитриев. Я уезжаю в Дом съездов Наркомпроса. Будет что важное… разыщите меня. Особенно, если Сталин…
Остановился у стола.
— Пожалуйста, Лидия Александровна. Пусть записку передадут в Реввоенсовет, Склянскому… А лучше всего, разыщите его, где он точно находится, чтобы самокатчика зря не гонять.
Сорвал с вешалки шапку, пальто. Выглянув в окно, вышел.
За окном мартовская слякотная тьма. Мокрый ветер с остервенением бьется в стекла, скулит, просится в человеческое жилье, на огонек. Одиноко, сиро ему; на всей Москве, наверно, в эту глухую полуночную пору не сыскать светлого пятнышка…
Ощутив озноб между лопаток, Каменев отошел от окна, припал к изразцовому кафелю печи, касаясь еще теплого бока ее бритой щекой. На память пришел визит предсовобороны, нежданный, без предупреждения. Свалился в этакую же полуночную пору. Именно с тепла и начал. Так же обхватывал печку. «У военных хорошо топят…» Что, укор? Наверно, укор. Вся Москва промерзла насквозь…
Выключил верхний свет, люстру. Больше ждать некого. Они вдвоем с Лебедевым, начальником штаба, в его главкомовском кабинете. Один на один с директивой правительства. Овладеть Крымом. Баста. Ночной доклад у начальника штаба нынче свернули быстренько; обычно Склянский является попозже, а тут — едва успели выслушать начальника Оперативного управления Шапошникова. Дело у зампреда безотлагательное, срочное. Показывал записку от Ленина.
На стене возникла огромная кудлатая тень от головы Лебедева. Настольная лампа на высокой бронзовой ножке со светлой стеклянной тарелкой абажура освещает только просторный стол да его бровастое, толстоносое, с тяжелыми складками под челюстью лицо.
— Посумерничаем, Пал Палыч… — усаживаясь в свое деревянное кресло с жесткой дерматиновой обивкой, проговорил Каменев. — Думаю, никому уже не взбредет в голову навестить нас. Склянский не вернется, отбыл почивать…
— Предполагаю… с угрозой от Польши связано, — Лебедев кивнул на бумагу, оставленную Склянским, — директиву правительства; шутливый настрой главкома он не поддержал — белые в Крыму не очутились бы в тылу польского фронта…
Каменев пожимает полными плечами; сидит долго молчком, хмурится, продувает краем рта вислый, пушистый, начинающий седеть ус. Другой ус накручивает на палец.
— Думаю, самым легким фронтом гражданской войны… если ему вообще суждено стать активным… будет польский. Тут противник имеет достаточно много признаков внутренней слабости… Даже разложения, я бы сказал.
Уловив во взгляде начальника штаба несогласие, Каменев стряхнул с себя расслабленность, не физическую, а духовную, вызванную окончанием рабочих суток; крупные кисти рук его, отдыхавшие на подлокотниках, произвольно сжимались в кулаки.
— Склянский как-то сослался на мнение Троцкого… Ленин склонен-де сознательно переоценивать врага. Крым опасен не сам по себе, а как плацдарм… куда Деникин может перебросить войска с Кавказа… Если от них что-нибудь останется, — добавил он после малой паузы. — Вон, Тухачевский!.. Возьми его сводки… Убитые… Плененные. Из семидесяти тысяч активных штыков и сабель у Деникина на Дону… Во что вырисовываются цифры по сводкам Кавфронта? Кого перебрасывать? А еще бои серьезные идут на кубанских равнинах… А распутицу весеннюю, начавшуюся уже там, не считаешь?
Нет, главком не вызывает его на спор, не требует и ответа на свои вопросы. Манера такая у человека высказывать свои убеждения. Лебедев манеру эту знает и не препятствует ей. Но нынче предмет разговора настолько серьезен, тем паче поднят в самых верхах, а главком явно чего-то недопонимает, что молчанием не отделаешься.
— Командование Югозапфронта уже почувствовало опасность такой переброски. Читал вчерашнюю их докладную?
— Ну да!.. Егоров под диктовку Сталина может почувствовать…
Не рассчитал Лебедев — дотронулся до болючего. Все, что связано с именем члена Реввоенсовета Юго-Западного фронта, не следовало бы произносить громко в стенах этого кабинета. В свое время Сталин, как член Политбюро ЦК и нарком, добился наперекор главкому утверждения Егорова командюжем, убрал Гусева из РВСР, поломал планы Каменева о переброске большей части резервов Шорину и оказался в конце концов прав.
— Ну-ка, где она?.. — Каменев вынул из-под карты бумагу — докладную записку. — Давай-ка, Пал Палыч, вместе помозгуем. Тухачевскому с Егоровым добро… близко они от Крыма, им видать в бинокли, поди… А нам с тобой — мозговать. Мы — мозг.
У Лебедева отлегло. Причину доброго настроения главкома понимал: упивается Каменев в эти дни реваншем — Политбюро поддержало его против Сталина в вопросе о трудармиях.
— Читай, читай, — кивает Каменев.