По голосу поняла Надежда Константиновна — вести принес добрые. Отложила ручку, повернулась, снимая очки. Совсем скрылись глаза — узкие, такие родные щелочки. Как мало их видала в последние зимние месяцы. Одна она доставляла ему уйму тревог своими хворями. А дела государственные! Выкарабкалась вот из опостылевшей койки; да и вести с фронтов участились обнадеживающие.
— Не годится, не годится, Наденька… Рано пренебрегать советами врачей.
— Ты уж сперва поделись вестями…
— Нет и нет! Довольно дневного света… что ты в своем Наркомпросе пера не оставляешь. Издам постановление: наркому Луначарскому не эксплуатировать сотрудников в нерабочее время. Моду взяла… сидеть при лампе над бумагами!
На шум из кухни вошла сестра. С ножом в оголенной по локоть руке, стареньком передничке; в платье своем «парадном», сереньком, ситцевом, в каком ходит на работу. Верный признак: кинулась к плите не переодевшись — вернется в «Правду». Это уже до полуночи.
— Маняша, делаю выговор тебе… Куда смотришь!
— Я предупреждала ведь, Надежда… — укорила золовка невестку.
— Не предупреждать… Отнять ручку и погасить лампу, — Владимир Ильич прошел к столу, нажал кнопку выключателя.
— Ну свет-то при чем, Володя!.. — ахнула Мария Ильинична. В наступившей темноте раздался дружный смех. Заразительнее и дольше всех смеялся Владимир Ильич.
В семье Ульяновых это вечернее время, с пяти до семи, с некоторых пор тут, в кремлевской квартире, установилось как обеденное. Надежда Константиновна приходит со службы совсем; Мария Ильинична, ответственный секретарь «Правды», иногда только остается дома, а чаще возвращается — то ли дежурная по номеру, то ли идет важный материал; всегда уходит на рабочую половину Владимир Ильич — с семи в здании Совнаркома начинается самая горячая пора. Заседают до двенадцати-часу, Совет Народных Комиссаров или Совет обороны.
Опять вспыхнула лампочка под белым матовым абажуром. Сам же и включил Владимир Ильич. Смахивая ресницами слезинки, объявил:
— Взят Екатеринодар!
Женщины как-то странно приутихли. Надежда Константиновна зябко поежилась, туже стягивая на плечах серый оренбургский пуховый платок; опускалась рука с ножом у Марии Ильиничны. Да, весть действительно. Ждали ее долго, слишком долго…
Реакция жены и сестры в первый момент удивила Владимира Ильича; чуть ли не бежал по коридору, зная, все уже собрались — обрадовать. Конечно, обрадовал. Не учел, а вернее, и не думал, как внешне проявится та великая радость на домашних. Да, женщины по-своему воспринимают вести с войны, будь они печальные или радостные; так было во все времена и у всех народов.
Щадя их чувства, невольно поддаваясь настроению, Владимир Ильич уже деловито, озабоченно поведал:
— Комфронта Тухачевский обещает через пять — семь дней взять и Новороссийск. С Деникиным, собственно, покончено.
— Даже не верится… когда-нибудь прекратится эта война, — молвила Надежда Константиновна, качая седой головой.
— Граждане мои, прошу к столу! — объявила Мария Ильинична.
С порога еще доглядел Владимир Ильич: приборов три.
— А Сани… что, нет?
— В кинематограф пошла. Садитесь, садитесь, я вас сегодня такой едой угощу… Царской!
— Ца-арской? Это совсем интересно. Наденька, ты знаешь что-нибудь из того… чем питались наши русские цари?
— Понятия не имею… — Надежда Константиновна опустилась на придвинутый им стул; усмешливо покосилась на шуршавшую бумагой в своей хозяйской сумке золовку. — Судя по запахам… цари ели отварную картошку в мундирах…
— Так… с чем?!
Крупный, в две ладони, жирный лещ, вяленый, с янтарным брюхом и черной прозрачной от жира спиной, грациозно лег посреди стола. Мария Ильинична, подбоченясь, победно взирала темными ульяновскими глазами.
— Да, да, всамделишный, астраханский! По осени еще плавал в Волге…
— И где же ты, Маняша, такого красавца выудила? — Владимир Ильич подозрительно сощурился.
— В правдинском распределителе. Вместо хлеба нынче выдавали…
Кот, учуяв рыбу, завертелся вокруг дог хозяйки, оцарапывая чулки.
— Мурзик, да перестань! — увещевала Мария Ильинична своего любимца. — Ты не будешь… соленая.
Еда в самом деле царская. На большом овальном блюде — ворох пышущей жаром отварной картошки; на блюде поменьше — тоненькие звенья леща, развернутые у спинки, с обжигающе оранжевой, в жировой пленке икрой. Владимир Ильич ел с великим аппетитом, жмурясь от удовольствия; дул на картошку, хвалил.
— Астраханский, говоришь… А почему не симбирский? Тоже Волга. И не малая… — Утолив первый голод, он повернулся к сестре: — С Астраханью у нас связь надежная открылась недавно… со взятия Царицына. Урбахская, заволжская, ветка другими грузами забита…
Эшелон из Астрахани прибыл вот уже к вечеру. Правдисты — народ докучный, все проведает…
В лице Владимира Ильича, только что возбужденном, полном наивно-детских гримас, которыми он неосознанно привносил легкость, веселье в домашний быт, появилась мягкая задумчивость.
— Надя, а ведь Астрахань… наша родина с Маняшей. Отец, Илья Николаевич, оттуда… Дядька Василий его воспитал, брат старший…
— Мы никогда там и не были… Только Аня и Саша… с мамой вместе.