— Климент Ефремович, — с укором поглядел Орджоникидзе на Ворошилова, — сам говорил, в Майкопе уже черноморцы, зеленые.
— Зеленые… не красные, — пошутил молчавший до сих пор начальник штаба фронта Пугачев, пытаясь разрядить сгущающуюся обстановку.
Тухачевский не принял участия в общем оживлении, разглядывая пальцы свои, продолжал:
— Все это связано с намеченной переброской частей Конной на польский фронт. Пока одной дивизии, головной. Главком приказывает расположить ее сейчас же в районе железной дороги Кавказская — Ростов. Естественно, привести в порядок, укомплектовать и снабдить всем необходимым.
— А какую дивизию? — спросил Буденный, обращаясь к Пугачеву.
— Я полагаю, Шестую, — ответил Тухачевский, тоном давая понять, что совещание ведет он, командующий.
Выровнял разговор, как всегда, Орджоникидзе. Он уже отошел от забот, давивших его все утро, связанных с отъездом на освобождаемый Северный Кавказ.
— Такую махину конницы, бог мой!.. — он вскинул руки, загораясь взглядом. — Не пехота — конница. Сколько нужно составов! Все дороги юга ограбить…
— Да, главком иначе и не мыслит, как железной дорогой, — подтвердил Тухачевский; он тут же обратился к командарму: — А ваши соображения, товарищ Буденный?
— Погубим коней… Все наши прикидки за то… погубим. Гляньте, творится что по станциям!.. Вот из Кавказской гребешься до Ростова неделю…
— Прав Семен Михайлович, — поддержал Орджоникидзе.
Воспользовавшись заминкой, слово перенял член Реввоенсовета Конной.
— Разруха полная на железном транспорте. Мосты, малые и великие, все взорваны. А пути?.. Ни одной версты не найдете живой — все в заплатах. На станциях нет запасов фуража и продовольствия. Нет даже воды… разрушены водонапорные башни.
— Эмоции на потом, товарищ Ворошилов. Ваши расчеты? Соображения?..
Успокоенный мирным тоном командующего, Орджоникидзе подмигнул конникам: выкладывайте. Ворошилов живо расстегнул полевую сумку, вынул листок.
— Только походным порядком, товарищ Тухачевский. Железной дорогой нас не поднять. Девять тысяч триста восемьдесят одних сабель! Четвертая — три тысячи девятьсот. В Шестой — три семьсот тридцать, а в Одиннадцатой — тысяча семьсот пятьдесят. Для погрузки всех людей, лошадей и вооружения потребуется четыре тысячи шестьсот вагонов.
— Бог мой! — простонал Орджоникидзе.
Военные, командующий и начальник штаба, хранили молчание. Пугачев что-то мельком чертил в блокноте — наверно, цифры.
— Это девяносто два эшелона по пятьдесят вагонов, — Ворошилов подбодрился вниманием Тухачевского. — Да перевозка автобронеотрядов, авиации, тылов и штабов еще потребует пятнадцать — двадцать эшелонов. Принимая во внимание нехватку паровозов и вагонов, трудности сбора эшелонов, время на погрузку… больше одного эшелона в сутки отправить не удастся.
— И всего на переброску?..
— Боюсь выговорить, товарищ командующий… Четыре месяца!
— Вай, вай! — покачал гривастой головой Орджоникидзе.
— А ваш вариант?.. — опять спросил Тухачевский, подтягивая к себе пресс-бювар и беря ручку. — Во что обойдется?
— Сколько времени потребуется идти походом? — уточнил Ворошилов.
— Да.
— От Майкопа до Знаменки около тысячи верст, — назвал Пугачев место дислокации Конной армии на Правобережной Украине.
— Ну вот! И считайте!.. — оживился Ворошилов. — Суточный переход — тридцать — тридцать пять верст.
— Конечный пункт еще не уточнен, — Тухачевский коротко взглянул в сторону своего начальника штаба. Мысль такая ему пришла утром: с Пугачевым еще не делился. Может, и не поделится. Почему Конную он должен отправить Егорову? А самому не пригодится под Гомелем? Не скажешь же об этом сейчас… Нужно еще трясти Каменева. — Но тысяча верст все равно будет верных.
— Так и этак… тридцать суток, — Ворошилов, почуяв неладное в несогласованности фронтового начальства, глянул на Орджоникидзе, своего ангела-хранителя; безмятежный вид того успокоил. — Месяц пути! Не четыре… Правда, плюс десять суток на дневки после каждого трехсуточного перехода.
— А стычки с Махном! — вставил Буденный. — Суток пять — семь накинуть. Нужду в продовольствии будем удовлетворять в счет местных ресурсов.
— Да, по пути поможем Юго-Западному фронту очистить махновский район, — согласился Ворошилов. — В ходе марша все бойцы будут в поле зрения комиссаров и Реввоенсовета, чего не охватишь при переброске эшелонами.
— А учитываете… весну? — Пугачев обменялся взглядом с командующим. — Бойца-крестьянина может потянуть с седла…
— Земля может позвать!.. — Орджоникидзе разгадал тревогу штабиста. — Конь под ним, а родные весенние степи такие пахучие… особенно ночью!..
— Ты поэт у нас, Григорий Константинович, — усмехнулся Тухачевский. — Красная Армия две весны уже пережила.
У Буденного вырвался вздох облегчения. Слава богу, командующий не отвергает их план.
— Поверьте нам, Михаил Николаевич… — Он расчувствованно приложил обе руки к груди, перетянутой ремнями. — Доставим Конную в целости и сохранности, куда укажете…