— На польский фронт, — Тухачевский кивком подбадривал командарма. — Что ж, если цивилизованный транспорт нас подводит, надо двигаться как во времена Чингисхана… Каменева бы только убедить…
— А может, нам самим в Москву?.. — напирал Ворошилов. — Докажем кому следует.
— Нечего раскатывать. Я сам все решу. Семен Андреевич, заготовьте докладную записку в таком духе в главштаб.
Пугачев наклонил голову.
Казалось, разговор иссяк, начнется чисто штабная деловая часть. Пугачев взялся было за ореховую указку, а Орджоникидзе кинул взгляд на огромные настенные часы — ему пора.
— И я все-таки боюсь… — Ворошилов покачал сокрушенно головой. — Во время перехода будет много дезертиров. Деникина выгнали… бойцам захочется остаться в своих станицах…
— А уж это дело ваше… комиссаров. Чтоб армия не разбежалась, — Тухачевский пристукнул спичечным коробком. — А кстати, что это за история с Пархоменко? За что Петерс арестовал его?
Он глянул на члена Реввоенсовета Конной — именно от него ждал ответа.
— Я бы это тоже хотел знать, — Ворошилов вскинул курносое румяное лицо. — Арестовывают нашего подчиненного… конноармейца… а нам, Ревсовету, не докладывают. Ну и порядки у особистов!
Вмешался Орджоникидзе, вернувшийся уже от двери.
— Климент Ефремович, Пархоменко прэжде всего… комендант города, и никакой он вам нэ подчиненный. Арестован в пьяном виде, за дебош… вместе с начальником бронепоездов Кривенко. Я знакомился с делом. По-моему, нэ надо было передавать в трибунал. Наказать в административном и партийном порядке. Жаль, конечно… Пархоменко дельный и энергичный работник.
— Но суд… завтра! — Ворошилов знал, что криком в этом кабинете не возьмешь; застегнув сумку коричневой кожи, откинул ее с колен. Судьба близкого человека, помощника беспокоила, и нужно предпринять все, что в его силах и в силах этих людей. — Третьего дня у председателя воентрибунала Кавказского фронта Зорина был наш ходатай. Впечатление… ревтрибунал нашел в лице Пархоменко виновника, с которого можно спросить за все безобразия в Ростове. Зорин намекал на это весьма прозрачно…
— Мне докладывал Зорин без намеков, — недовольно перебил Орджоникидзе. — Отношение к делу Пархоменко самое серьезное. Суд спросит по закону военного времени.
— Утешили, Григорий Константинович… — Ворошилов не ожидал от него резкой перемены. — А может, во ВЦИК написать? Поручиться за Пархоменко и Кривенко… просить отпустить до суда. Нам, Ревсовету Конной, отказали в ходатайстве.
— Я знаю. У меня был ваш ходатай, Орловский. Зорин ему показал отказ ходатайству Реввоенсовета Юго-Западного фронта, Сталина и Егорова, передать в их распоряжение арестованного Думенко.
— Чтобы смягчить нам ответ!..
— Опять горячишься, Климент Ефремович. У Пархоменко немало ходатаев, нэ думай. О судьбе его обеспокоен и Сталин, так же как о судьбе Думенко. Кстати, Реввоенсовет Юго-Западного фронта наградил Пархоменко за прошлые заслуги, в формировании Конной, Красным Знаменем, орденом. Слыхал?
Ворошилов пожал плечами.
— Вот, видишь… вовремя, — Орджоникидзе едва улыбнулся — понимал, что довод для ревтрибунала в пользу подсудимого слишком слаб. — Я обещаю помочь… Мы вот с Михаилом Николаевичем вмешаемся…
Тухачевский, хмурясь, положил ладонь на стол:
— Ладно. Завтра суд… посмотрим. Езжайте на фронт. Послезавтра, не позже, жду от вас сообщений… из Майкопа. И Туапсе за вами.
Попрощавшись, они с Орджоникидзе вышли, оставив конников в распоряжении начальника штаба.
В свой тыловой штаб командование Конной ввалилось ранним утром. Десять дней, как не были в Ростове. Время немалое. Дела вот… аховые. Не на всем Кавказском фронте. Позавчера пехота захватила Новороссийск, а Конная все топчется возле Майкопа. Нынче 29 марта — завтра срок взятия Туапсе. Не таким уж хрупким орешком оказалась задача…
Командарм тут же поднялся наверх, в свою квартиру, к жене. Ему, Ворошилову, идти некуда — Екатерина Давыдовна с политотдельцами при частях. Редко видятся. Встречаются случайно, в дорогах. Да и квартиры-то нет, как у людей; вещи его личные — в ободранном чемодане — постоянно при нем, в поезде либо в тачанке. А жена таскает свои за собой.
Начальника штаба, Щелокова, подымать с постели не стал. Возле подогретого чайника уселись с Орловским, своим давним помощником, выполняющим обязанности секретаря Реввоенсовета.
— Ну, что тут, выкладывай.
В накинутом на худые плечи френче, секретарь еще не пришел в себя ото сна. Протирая очки в железной оправе, близоруко вглядывался в лицо члена Реввоенсовета; по голосу определил дурное настроение. Догадался, о чем его спрашивают.
— Отбыл он тут же, как выпустили… Сокрушался, хотел повидать вас…
— Ну, а суд, суд?.. — Ворошилов ожесточенно дул в блюдце. Горячие брызги обжигали крепкие, багровые от стужи щеки; он морщился, прикрывал веки, защищая глаза.
Орловский надел на крючковатый нос очки — увидал разгневанное лицо. Засуетился, влезая в рукава френча, застегнулся на все пуговицы.
— Суд, Климент Ефремович, как суд… Мало приятного. Публика из «бывших», собралась для удовольствия… Позубоскалить.
— Открытый?