За Цемесским болотом, почти засыпанным, сразу от нефтяных баков начинается Старый город. По сравнению с Новым он провинциальнее; исключение составляет центр: торчат несколько двух- и трехэтажных домов — гостиницы, магазины. Издали видится четырехэтажное здание комендантского управления; совсем недавно в нем размещались городская дума, банк и управа. Фасадом выходит он на главную улицу — Серебряковскую.
Все эти сведения поступают от Бедина, радостно возбужденного, говорливого; скачет с темы на тему, не угонится.
— А хлеба тут… ни черта! Весь элеватор до нас еще выели, — махнул за спину в сторону огромного девятиэтажного серого каменного сооружения. — Очереди — жуть! А подвезут когда хлеб… так откуда ни возьмись господа офицеры доблестной Хап-драп-грабь-армии[3]… Постреляют… И все подчистую… ни одной крошки!..
— Не вертись, вывалишься, — отечески пожурил Сидорин; слушая денщика, он исподволь окидывал взглядом попадающиеся круглые каменные тумбы, обклеенные многослойно афишами, объявлениями и плакатами, в надежде увидеть осваговский плакат со своим портретом.
— А тифозных!.. Видели? Вокзал забит. И эшелоны… И никто их оттуда не вынимает. Некому… разбежались. И некуда — все больницы в городе ими завалены. А на пароходы не берут… На днях был в лазарете на Госпитальной, напротив Николаевского собора… Проезжать будем милю… Ну, доложу!.. Пускай лучше сволочи красные вздернут, чем так сдохнуть… Никакого ухода и вообще никаких врачей и сестер — все разбежались. И вещи больных разворовали… Все равно сдохнут. Штабелями лежат в коридорах и на полу… Задрал на одном одеяло… а там… труп. И уж сгнил весь. Тьфу! Хорошо, стекла все повыбиты, ветер сильный, холодный — весь смрад относит. А то б живые задохнулись…
— И где тебя черти таскают… — Сидорин брезгливо поморщился.
— Да мне все нипочем! — отмахнулся Бедин; на малое время он мрачнеет. — Как же… шукал вещи Константина Константиновича! Сами наказывали… Упокой господи… Здоровый человек был… Герой! А зараза эта уложила…
Автомобиль, беспрерывно сигналя, пробивался сквозь толпы, бредущие к пристаням; свернули на Романовскую, поползли по вывороченным булыжникам вверх.
— Англичане тут скрозь колючей проволоки намотали… Деникина охраняют. Можно только по Серебряковской…
Как жизнь складывается, горько думал Сидорин, поеживаясь в теплой шинели, подбитой мехом. Неловко стало перед самим собой, что даже не спросил своего соглядатая о генерале Мамантове. Жил человек — был нужен. Да какой человек! Гордость Донского войска. Популярнее имени в эту войну и не было среди военачальников белого движения. Взял Царицын! А его знаменитый рейд по тылам красных — «Полет донской стрелы»… Всего лишь было полгода назад! А нынче могилы после него не останется…
— А когда правительство Мельникова отбыло? — спросил он, с трудом отрываясь от горьких мыслей.
— Десятого еще. Провожать ходил. С Эстакадной, — Бедин горячо набросился на новую тему. — Ну и страху они натерпелись!.. Для них там давно наш транспорт стоял, «Виолетта». Толечко с ремонта, пробоину залатывали. Как стали грузиться, капитан возьми и крикни с мостика, что у него в трюм вода проникает… Плохо заделали, стало быть. Так правители оттуда бегом с чемоданами… Вот умора! Англичане им какой-то свой дали… Мудреное название, позабыл… А «Виолетту» в тот же вечер две сотни гвардейцев захватили и угнали…
— А вы, господин военный министр, чего же остались? — шутливо обратился Сидорин к взгрустнувшему начальнику штаба; Деникин назначил Кельчевского военным министром в последнее теперь уж при своей особе правительство под председательством выжившего из ума Мельникова.
— А что прикажете мне там делать? Взводу старцев согбенных командовать «В ружье»… разве.
— И то дело!
Посмеялись от души.
«Форд» с донскими флажками свернул влево, на главную улицу Новороссийска, Серебряковскую. Лавируя между подводами и прыгая по паршивой булыжной мостовой, гребся в гору. Выехали на просторную площадь, обнесенную колючей проволокой; стоят орудия, лафеты, всюду разбросаны зарядные ящики. Посредине — виселица: по двое на одной веревке через перекладину.
— Оригинальный способ повешения… — горько усмехнулся Кельчевский. — Не находите, ваше превосходительство?
Сидорин тупо кивнул.
— Работка здешней добровольческой контрразведки, — подхватил Бедин налегке, не утрачивая даже на миг мажорного настроя. — Новое изобретение… чтоб, значит, друг дружку давили… Из Станички, окраины, сюда привозят и вешают. Торговая площадь, самый пуп Новороссийска…
— Там бы и вешали, на окраине… — недовольно буркнул Сидорин.
— Варварство какое… А громче всех вопят об ужасах чрезвычаек, — Кельчевский полез в карман за папиросами.