Начальника главного штаба пришлось еще поискать в длиннючем поезде Ставки. Обнаружил его пройдоха Бедин в каком-то жестком вагоне, в тесном кондукторском купе. Генерал, как ни странно в такой час, без мундира, в теплой исподней сорочке, в синих диагоналевых шароварах на подтяжках и суконных туфлях, коротал время в одиночестве с толстенной обтрепанной книгой. На коричневой обложке уже истерлись буквы, но Сидорин, войдя, успел заметить, что фолиант на французском; подумал, что книга об античном искусстве. Всем известна начитанность Романовского, любителя и знатока всемирной старины.
Деникин хоть застегнулся; этот не соизволил мундир накинуть. Добро ноги в домашних туфлях спустил на коврик.
— Когда и какие корабли нам дадут? — Сидорин едва не ткнул ему в щекастую физиономию комканый список Вязмитинова.
— Корабли ожидаем с часу на час.
— Почему так много судов у Добровольческого корпуса?
— Лично для вас и членов вашего штаба оставлено сорок пять мест на «Вальдеке Руссо».
— У нас… сто тысяч!
— Ну, столько эвакуировать… нереально.
Еле сдерживаясь, Сидорин оглядывался, на что бы присесть. Кроме постельной полки — ничего. Назло, без спросу, хотел сесть, развалиться в этой каморке и не уходить, покуда не получит членораздельный ответ и суда.
— На что же мы можем рассчитывать?..
— Да вы не беспокойтесь. Все устроится.
— Я… командующий армией. И не имею права не беспокоиться. Почему вы, начальник главного штаба, скрывали обстановку, что судов не хватает? Сейчас уже поздно изменить направление движения армии. А три дня назад еще была возможность не попасть в эту западню…
— Сейчас уже много чего поздно сделать…
Романовский невозмутимо развел руками.
Ночь надвигается стремительно, кромешная, промозглая. Темень падает с гор, заваливая город и пристани холодным туманом. С крейсеров шарят прожектора; снопы фиолетово-бледных искр выхватывают из мрака то одну, то другую часть пространства: высокие строения элеватора, цейхгаузы, трубы заводов. Пароходы у пристаней и в бухте освечиваются огнями, как сказочные, манят…
Толпы разного люда с темнотой не расходятся с набережной. Устраиваются на ночь тут же, у заграждений к пристаням. Иные в затишках разводят костерки; другие, натягивая на себя все теплое, прилегают на охапки сена, на ящики, а то и прямо на булыжники.
У штабеля железнодорожных шпал, возле арбы с жующим верблюдом, расселась кругом котла на треногах калмыцкая семья. Хозяйственная молодуха прихватила со своих степей лепухи из коровьего помета. На сладкий кизячный дымок и одурманивающий запах калмыцкого чая подвалил из темноты казак. Погоны со звездами. Калмык-хозяин, недавно сбросивший военное, засуетился, подумав бог весть что…
— Сиди, сиди, зюнгар, — успокоил его казак, стаскивая со спины вещевой мешок и винтовку. — Сам я по себе… на запахи родные потянуло… Откудова притащил ораву такую? С полдюжины небось…
Калмычка в цветастой шали тревожно зыркала узкими щелками, пригребая к себе закутанную детвору; русского языка она, видать, не знала — переводила взгляд с пришлого на мужа.
— С Манычу…
— Маныч большой.
— Шара-Булука…
— Совсем родня, — обрадовался офицер, умащиваясь возле огня. — Я тоже с Манычу… С Хомутца, хутора Казачьего…
— Знаю балку Хомутец… бывал мал-мала…
Калмык заговорил по-своему, обращаясь к жене. Та, поширкав посудой, вылила из котла остатки чая в деревянную чебучейку; порылась еще, протянула холодный борцик — жаренное в бараньем жиру тесто, наподобие пышки.
— Ашай, господин начальник… Мой вечерял.
— Какой я тебе начальник… — Казак, обжигаясь, с удовольствием глотал молочную жижу, круто заправленную жиром. — Брожу вот один… без части… С Екатеринодару едва ноги унес, в лазарете там валялся. Где полк, черт его знает. Видишь, что кругом творится!.. На какой пароход бы… Не сунешься на английские штыки… Ты-то что, солнышко, сидишь-скучаешь?
— Как не скучать. Была земля… теперь осталась одна вода. И ту пить нельзя… горькая. Верблюд вон… и тот мордой крутит.
— Тащился-то за каким сюды, спрашиваю?
— Начальник команду дал. Большак нас не любит.
— Чего ж ты худого большевикам сделал?
— Наш здорово большака бил. Поймаем… А матер-черт, ты земли нашей хотел… на тебе… Земли в рот набьем… Большак задыхается…
— Да, солнышко, влип ты по своей извечной темноте, невежеству. Плохи твои дела…
— Плохи, плохи… Ты вон погон снял, звезду налепил… и красный. А мой, матер-черт, кадетский морда всякий большак видит…
— Не в морде суть… В руках. У тебя, вижу, руки… крестьянские… не то что у князя твоего Тундута…
К костру из-под арбы вылез огромный рябомордый кобелина с отрезанными ушами, волкодавище — наивернейший помощник возле отары. Казак похолодел; ощупывал приклад винтовки под собой. Но кобель, присев рядом, равнодушно поглядел на него, потом прилег, уложив пудовую лохматую голову на передние лапы. Уставился в огонь.
— Султан, куда блукал?
На вопрос хозяина кобель шевельнул хвостом. В степи, у отары, разорвал бы небось. Горькая доля беженца обломала его, приручила…
Калмычка покидала детвору на скрипучую арбу. Влезла и сама. Мужики остались еще покурить.