— Краем уха слыхал… — делился казак. — Вокруг бухты… минные поля еще с той войны, Великой. Мины срывает и носит по морю… На днях затонул, сказывают, с беженцами пароход «Петр Великий». Нарвался на бродячую мину… Во-она там, возле бакена… мигает…
Костерок угасал…
Дотемна Сидорин тряс поезда Ставки, донского атамана и Деникина. За ним неотступно следовали адъютанты, начальник штаба и обездоленная миссия. Все устали, изголодались, ноги уже не держат.
Последний раз Сидорин прорвался к Деникину уже поздним часом. Генерал Шапрон впустил одного. Ватага осталась у вагона.
— Мне только что сообщили… из выделенных нам пароходов «Аю-Даг», «Дооб» и «Россия» «Аю-Даг» захвачен Улагаем для частей Кубанской армии, а «Дооб»… Кутеповым. Я категорически требую освободить их и предоставить Донской армии.
— Да, да. Знаю. Я уже распорядился, и вы их получите.
Спустившись из тамбура, Сидорин слепо потянулся к Бедину за папиросой. Глотнул дыма до кружения в голове, придя в память, заговорил:
— Анатолий Киприанович, расшевелите Божью Коровку. Какой, к черту, атаман Войска Донского! Пусть идет к Деникину… хоть один пароход еще выбьет. С поганой овцы… Я — на пристань…
Жестом пригласил к автомобилю генерала Карпова.
— Опасно ехать по городу, Владимир Ильич, — взмолился Бедин. — Уж темно. Стреляют, сволочи. И неизвестно, кто шлепнет…
— Я… командующий армией! С чем в Крым приеду?!
«Форд» с донскими флажками в сопровождении конного конвоя тронул в обратный путь от Каботажного мола до пристаней Владикавказской железной дороги. Ночная жизнь в городе активизировалась. Стрельба, крики, ругань… Шныряют какие-то люди. В магазинах штатские и в шинелях бьют стекла, тащат ящики с консервами, мешки и всякое барахло.
— Здешние босяки орудуют… — авторитетно заявил Бедин, сжимая револьвер в руке. — Вот уж дождались своего коммунизьму…
— Их право теперь… — процедил Сидорин. — Автомобиль только пусть пока нам оставят…
Впереди по Серебряковской разливается зарево. Выскочили к набережной на Сухумское шоссе. Пылают нефтяные баки. Столб черного жирного дыма резко гнется к земле, сбиваемый ветром. На шоссе — брошенные телеги с добром; люди всё кидают и бегут к пристаням.
У нефтяной пристани «форд» уперся в огромную толпу. Ни проехать, ни пройти. Всё, докатили. Нашелся, как и всегда, Бедин — повел в обход по каким-то лазам. Спотыкались по путям, между вагонами, задами складов и элеватора.
У английского военного склада наткнулись на заставу. «Томми» безо всякого пропустили. Из складских распахнутых дверей, подбадриваемые криками английских караульных, солдаты, казаки, калмыки и прочие тащат вороха шинелей, френчей, ботинок. Тут же сбрасывают свое рванье, переодеваются в новехонькое, скрипучее, пахнущее нафталином и карболкой. Офицеры сносно по-русски объясняют:
— Грузить некуда…
— Эх, много добра навез добрый дядя, английский король, за наш хлебушко… — вздохнул генерал Карпов.
Отозвался Сидорин, подслеповато вглядываясь под ноги:
— Только почему-то на фронте этого добра всегда не хватало…
Выбрались к пристаням. Прямо напротив на темном, неосвещенном дебаркадере казаки грузятся на «Россию», заметно уже осевшую. Погрузка заканчивается. Карпов с ходу врезается в толпу; кричит у трапа, размахивает руками.
— Около четырех тысяч погрузили, почти все с лошадьми, — сообщил, протолкавшись обратно.
Сидорина привлекла возня донских офицеров с тремя пулеметами на палубе, над трапом.
— Что они затевают?
— Вырабатывают план защиты парохода… — Карпов горько улыбнулся. — Научены уже… С полчаса еще простоит…
Возник Бедин с каким-то офицером.
— К пристани «Стандарта» скоро подойдет английский «Ганновер». Быстрее, ваше превосходительство, может, успеем… Там наши!..
Ноги совсем отказали генералу. Стыдно сознаться. Отправил туда Карпова. Сам, в сопровождении личного адъютанта Миши Хотина, Бедина и юнкеров, потащился на вокзал.
Поезд свой отыскали не сразу. Уже загнали его в тупик, к водокачке. Сидорин снял охрану, дав команду полковнику Добрынину, заждавшемуся и начавшему терять терпение, ценное имущество тащить на пристань.
Оставшись один, Сидорин побрел по пустым штабным вагонам. Под ногами — карты, карты, какие-то бумаги… Уже ненужные…
Силы оставили генерала. Упал в подвернувшееся кресло. Душила обида — за армию, разложившуюся, так бесславно почившую в бозе, за оставленный на поругание Дон и за себя, неудалого…
А не такой уж он «неудалый». Не «африканец» какой-нибудь, из теперешних скороспелых, которых пачками производит в генералы атаман Африкан Богаевский по пьяной лавочке в ресторанах, набрасывая приказ на салфетке. «Генерала» получил от самого монарха во времена Великой; редкий случай — до тридцати. В жилах его течет голубая кровь старинной казацкой верхушки; он, пожалуй, первый сменил степного длиннохвостого скакуна на «коня» небесного — аэроплан. Взмыл ясным соколом под облака.