Поражают штабы. Никакого намека на порядок. Фронтовой штаб — балаган. Егоров в войсках, начальник политотдела только прибыл. Один Сталин бьется, приступил к наведению порядка. Где же эти порядки, дисциплина и регулярная армия Троцкого? Как же он допустил до такого развала? И откуда же это взяли, что Сокольников годится в командармы? Неужели до чего-нибудь более умного Троцкий не в состоянии додуматься? Неужели, чтобы не обидеть самолюбие Сокольникова, ему надо дать поиграться с целой армией? Обидно и за армию и за страну.
Помнит, уж куда 11-я армия, отрезанная от центра, голодная, раздетая, разутая и плохо вооруженная, год сдерживала Деникина на Северном Кавказе, и то было больше порядка…
Ощутил Орджоникидзе подкатившую горечь. Рука невольно полезла под подушку, к кисету с трубкой. Оставил… Вызовет кашель у командарма; поспать ему надо. Развиднеется — тронутся в Кромы, отбитые позавчера. А что там, в Ударной? Нелегкая доля выпала на нее. Вот едут лично испить из той чаши…
Крестом распялся комбриг у мертвого вяза.
Тяжелый шестидюймовый снаряд угодил в самый развилок, выворотив белое сочное мясо; оба ответвления, по пол-обхвата, перебитыми в плечах руками опали наземь, развалив корявый заматерелый ствол в человеческий рост до комля. Полный тихого гнева, обиды, с застрявшим комом у худого кадыка, Павлов еще смутно осознавал свой позор: как ни тяжко на душе, как ни поглощен виденным, краем глаза ловит сраженное дерево. Вот, в двух шагах; носом чует терпкий сладковатый запах свежеломаной древесины, смешанный с тротиловой вонью, слышит шелест желтой обескровленной листвы.
Снаряд прилетел из-за речки Ицки, невидной отсюда; топорщится перелесок на увале, скатываясь дырявым цветным рядном в падь; за спиной на дне пади зияет глинистой раной промоина, овраг Попова Засека. Туда, в овраг, и свалились его вояки, горохом сыпались. Срам! Глаза остается завязать. Сводный полк бросил окопчики по северному берегу речки. Ицка. И название-то! Ничего русского. Наверно, степняки еще оставили…
Лезет всякая блажь в башку. Лишь бы до болючего не дотрагиваться. Сам дал маху. И чего торчал в том штабе? Без него военком и штабисты распорядились бы пополнением. Добро бы маршевики — три десятка дядей, не державших в руках винтовок; все старше его самого вдвое, ни побежать, ни двинуть штыком. Военком ликует; понять его можно. Есть на кого теперь опереться. Еще бы, рабочие питерцы, большевики! Развернет партработу в частях…
Покосился на шорох. Комполка. За развороченным вязом выгребся из оврага; в куцей защитной венгерке, красных суконных галифе с потертыми хромовыми леями, подходил, смущенно укрепляя обеими руками низко срезанную барашковую шапочку. Вывоженный в глине, жалкий, побитый; бегающие глаза не давались взгляду. Плачевный вид Синицына подействовал остужающе; разжимались отерпшие в кулаках пальцы.
— Как… случилось?..
Голоса своего не узнал. Как Сводный полк бросил окопы, предположить не тяжело; душит обида — не отстреливался. Полчаса вот торчит пнем, окаменел. Хоть бы один выстрел! Пробежали стадом. Не овраг, неизвестно, где бы и остановились. Задержал с полсотни одуревших от страха; под топольком вон жмутся, куревом унимают дрожь в коленках. Короткие расспросы не внесли ясности: бежали глядя на других. Снаряд этот, играючи расщепивший вяз, говорит больше. Тяжелые орудия не по зубам слабым винтовочным заслонам…
— Сам-то… хоть что видал?
— Павел Андреевич… ей-богу…
На шее комполка — расчехленный старенький бинокль. Увидал уж кое-что. Может, танк? Или броневики? Сводный полк совсем молоденький, необстрелянный; в самом деле, свели черти из чего, белобилетчики, негожие к строевой в мирное время, а больше дезертиров. Выдвинул в командиры полка лучшего ротного. Синицыным доволен — храбрый парень, выдержанный, совестливый. Потому и смущает теперешнее его состояние…
— Не призывай бога в свидетели… Сам я очевидец.
Оставляли руки комполка спасительную шапочку; заметно выпрямлялся, взгляд твердел.
— Не вчерашние, Павел Андреевич. Не заслон. По одежке… вовсе другие.
— Не корниловцы, хочешь сказать?
— Фуражки не черные… — Синицын дернул за ремешок бинокля, давая понять, что видал близко. — И не малиновые… Белые.
— Бе-елые?
— Вылупились из низинки густо-густо! Все поле вроде в ромашках…
Тихая усмешка дотронулась до острого мальчишеского лица комбрига; крупные карие глаза повлажнели, смягчив сухой горячечный блеск.
— Ромашки, значит… Поэтическая картина. То-то вы сыпанули… горохом. Без единого выстрела.
— Бесполезно!
— Как так?
— Втрое больше их. Со штыками… Искололи бы в момент.
О «цветных» деникинцах наслышан. В эшелонах еще, подкатывая к Брянску, среди командиров ходили слухи о белой гвардии, яростной контре, рвавшейся к Москве; с ними-то и предстояло схватиться у Орла. 1-й армейский корпус генерала Кутепова сплошь из «цветных», именных частей; дроздовцы щеголяли в малиновых фуражках и погонах, корниловцы — в черно-красных. С этими сталкивались. Еще алексеевцы и марковцы. У кого же белые фуражки? Алексеевцы?..