— Товарищ Павлов, к вам я… Хотелось бы тет-а-тет…
Да, не обознался. Голос-то! Не изменился, все те же шепелявинка и хрипотца; нотка наигранная, с издевкой. Краем глаза проводил Павлов начальника штаба, конечно учуявшего что-то; сдержал себя, не остановил. Побарабанил пальцами по голому столу.
— Проклов, не ломай комедию…
— Сесть бы пригласил, Павел…
Усмешка высветлила задубелое, обросшее грязной ржавой щетиной лицо с плоской переносицей и широко расставленными монгольскими глазами; ожил пустой забурьяненный взгляд. Сколько же это прошло? Расстались в Питере, в 17-м… Летом… Точно, летом, в августе. А не в сентябре? Помнит, прогуливались по Сенатской; на поручике Проклове была летняя выгоревшая гимнастерка…
— Чем обязан?
— Старая дружба привела.
— А ради чего рискуешь?
— Риск… благородное дело.
Покидает терпение, почувствовал Павлов; неспроста явился бывший сослуживец, догадывался, что́ привело его. Весной этой в Киеве получал через такого же ходока послание от однополчан-волынцев; призывали к чести, совести, к памяти отца-генерала, человека заслуженного в прошлом, перед Россией. До сих пор осталось гаденькое на душе; помнит, был обескуражен, подавлен, какое-то время не знал, куда ее девать, ту писульку. Потом вскрылось, подобные послания получают многие из «бывших»; так же вот от сослуживцев-однополчан, персонально от своих командиров или однокашников по училищу. Иные из армейских и гвардейских полков старой армии Деникин восстанавливает; такие, как Проклов, сослуживцы и буровят, неймется им, даже рискуют жизнью. Вишь, «благородное дело»…
— Чему усмехаешься, Павел? Шокирует мой вид?
— Вид вполне приличный для твоей миссии…
В глуби темных мерцающих зрачков Проклова вспыхнуло, лицо мгновенно обострилось, обрело зеленый трупный оттенок; мял обросший — с неделю, видать, не брился — ржаво-грязной щетиной тяжелый подбородок; другая рука намертво вцепилась в спинку стула. Без дозволения не садится. Замечает Павлов, именно это и бесит его; в чинах за два года далеко не продвинулся, наверно, и должность никакая — будь высокой, не отпустили бы за линию фронта с таким пустяковым заданием. Интересно, опять письменное послание или на словах выскажет? Не порывается вспарывать подкладку…
— Слушаю, Проклов. У тебя есть десять минут… Все-таки письмо.
Кинул Проклов взглядом, присматриваясь, куда бы присесть на тесовый некрашеный пол, спять сапог. О стуле явно и не помышляет.
— Садись, садись, разуваться удобнее, — подбодрил сослуживца Павлов, указывая кивком на стул, — так и тискал тот гнутую спинку.
Смущенно присев, Проклов мучительно долго стаскивал сапог; кряхтел, едва внятно матерился, от натуги кровь прилила к скулам. Сапоги ветхие, давно не мазанные, в чем и душа держится; ясное дело, с чужой ноги: для отвода глаз, не позарились бы. Снял, вывернул голенище; из-за парусинового поднаряда высмыкнул вдвое сложенный серый листок, размером с ладонь. По горенке понесло вонючим потом. Исходил пешком, подумалось Павлову; тревожно кольнуло — немало высмотрел.
Первая же фраза обожгла.
— Ответ можешь передать… своим человеком. Прошу тебя, Павел, не затягивай.
— Зачем? Передам тобой, сию минуту.
Взгляды их встретились. Рука Проклова, державшая снятый сапог, замедленно опускалась; ответ, собственно, он получил, сглатывая спазм, двинул туда-сюда головой в чужом крестьянском капелюхе:
— Безумие, Павлов… Повернута вся Корниловская дивизия! И части марковцев… Раздавим вас тут, на Оке… как клопов.
— Обувайся. Время твое истекло.
— Мо-ое? Ха! Не тешь себя, Паша… красной звездой на фуражке… Ее можно отпечатать на лбу и на спине. Ты знавал генерала Станкевича… Да-да, Антон Владимирович… Он у нас, в Орле… Не пожелаю тебе оказаться на его месте. Это все доброе… что могу я для тебя сделать. За прием, конечно… До встречи.
Хлопнула дверь. Павлов вздрогнул. Не помнит такого нехорошего оскала у бывшего сослуживца.
Павлов придержал коня. Свернув с уха барашковую шапку, прислушался. Туман навалился как-то сразу, не видя; выбежали со двора по чистому, небо плескалось звездами, темнел гребень перелеска по изволоку. Окунулись, будто в парное молоко; показалось сперва тепло, шарф расслабил. Вскоре липкая сырость забралась под ворот, в рукава, под полы; мерзли уши, нос, губы. Боялся, раскашляется, знает себя. Кашля ему и недостает…