Не оспоришь тертого штабиста, здраво. Командование армией в самом деле не ведает об изменившейся обстановке. Переться на Еропкино поздно, да и опасно. Уйти всей группой за Оку — значит оторваться от 14-й армии. Голыми руками тогда Кутепов возьмет; с севера даванут корниловцы, с юго-запада — дроздовцы, с востока подсунут марковцы и алексеевцы. Юшка красная потечет…
Почувствовал, холодок проступил меж лопаток, заерзал на табуретке; подтянул к себе карту, остро вглядывался в рельеф, прикидывал: завтра с рассветом двигаться его частям по этой местности. Шоссейная дорога от Кром на Орел; удачно, одолевать Ицку по мосту. Взять его черта еще, тот мост. Далее левым, западным, берегом Оки на Спасское, Гремячее; по освобождении района Большой и Малой Быстриц переправиться через Оку и повести энергичное и спешное наступление по восточному берегу на фронт Лужки — Божковка.
За Оку перебрасываются и две Латбригады; 2-я, поддерживая с ними связь с правого локтя, целится на станцию Стишь; бригада Калнина, 1-я, выведенная в резерв, следует в десяти — пятнадцати верстах за их спиной. Подпорка надежная; комбрига Калнина он, Павлов, знает. А прикрываются от дроздовцев червонными казаками Примакова.
Направления ударов, расстановка сил пришлись по душе юному комбригу; уловил некий скрытый изъян в намерениях противника. Явно генерал Кутепов ограждает продвижение Ударной группы на восток, за Оку; тому подтверждение — марковские части, сегодняшние, перекинутые из-под Ельца. Защищает курскую ветку. Логично. Становая жила она для деникинцев. Но в том-то и недомыслие Кутепова! Своими действиями генерал вынудил красное командование выправить в ходе боев направление удара с восточного на северное. Что дает такое изменение? Не отрываются от 14-й армии. Тыл, во всяком случае, обеспечен. На виду это все, как на ладони. Важно, сужается наполовину фронт, с двадцати до десяти верст. Кулак сжимается туже. И совсем малозаметно на первых порах проглядывает нынче, но завтра верно скажется — концентрического удара всеми именными дивизиями у Кутепова не получится…
— Готовь приказ, Николай Игнатьевич, на взятие Орла. У нас самый короткий путь… Кромское шоссе. Латышские бригады поддержат. Кругом! Слева. Справа. И за спиной.
Штабист этого и ждал. Раскрыл свой зеленый клетчатый талмуд, молчком протянул. Пробежал Павлов глазами; карандашом ковырнуть негде — чин чином. Черканул. За что и ценит начальника штаба, ухватистый, деловой, цапучий умом; язык вот бог дал ему шершавый, из крапивы. Недостаток для подчиненного немалый, но и гладенький у кого язык, а в голове шаром покати — хуже.
— Обозы отыскались, Павел Андреевич! — вспомнил штабист. — Вон где задержаны, у Гнилого Болота! Верст двадцать пять от места боя. К полуночи прибудут.
— Бери на себя Киевский полк и обозы, Николай Игнатьевич. Подтягивай за нами. А главное — летучки. Кровь из носу! Боеприпасы и боеприпасы. И резерв. Командарм и член Реввоенсовета Орджоникидзе обещали пополнение. А я… к Синицыну. Ищи в Сводном. Военком отправился в Пластунский полк, в Кромы. Пошли к нему на скрепу приказ. И мое пожелание… пускай так с пластунами и выступает.
Уже затягивал комбриг ремень у порога, простился со штабистом, в избу ветром ворвался взводный охраны; низкорослый, длиннорукий оренбуржец в защитном стеганом ватнике и голубых казачьих шароварах с неспоротыми лампасинами; смушковая солдатская папаха — в руках. Янтарные, как у камышового кота, глаза на скуластом рябом обветренном лице распахнуты, одичало блестят:
— Вас требуют… Пал Андреев!..
Так и подумал: начальство. Высокое. Иначе кто будет «требовать». Пальцы невольно выпустили штырек из притертого офицерского ремня; покосился на начальника штаба, передернув плечами, мол, добро, что застали, а то бы отдувался тут один.
— Чего ж мы стояком… Лампы засветло настройте. Сообразите ужин. Николай Игнатьевич, шевелись, в штабе ты хозяин.
До взводного дошло — его не так поняли.
— Не! Вас добивается человек. В соседней хате, у коменданта.
— Что за человек? Деревенский?
— Грит, лично знает…
— Может, перебежчик? — штабист выявил в голосе нетерпеливую заинтересованность: ой, как нужен, хоть завалящий «язык». — Веди!
Заставило что-то Павлова вернуться к столу, тихо присесть; вцепившись худыми смуглыми пальцами в полы расстегнутой шинели, колюче глядел в дверной проем. Холодной рукой дотронулось недоброе предчувствие. Скрип набухшей двери, обитой истрепавшейся рогожей, резанул по сердцу. Чуланную заплесневелую темень косо вспарывало острое плечо; на какой-то миг отлегло — мужичья поддевка. Не военный, слава богу. Распрямившись, пришелец оказался высок ростом; осанка выдавала его с головой. Подымая взгляд от ношеных смазных сапог, Павлов был почти уверен, что знает этого человека. Сжатые в кулаки руки с торчащими большими пальцами!
Подумал на поручика Проклова, полчанина, волынца. У того манера ходить с выставленными большими пальцами. И рост такой же. Лицо вот чужое; нет, в скулах есть прокловское, а глаза чужие — взгляд текуч, задымлен. Нехорошее во взгляде, одичалое…