Обиженно раздувая ноздри длинного кривого носа, Потапенко сдал на полкрупа мышастого, с пролысиной, легконогого горца. Не опуская бинокля, Примаков пожалел о своих словах, а вернее, тоне; вовсе не заслуживает комполка упреков. Храбрости ему не занимать; тем более не из тех он, кто склонен протирать штаны по тылам. Не знает, к кому больше и тянется, кто ближе; с Григорьевым легче ему, поменьше разница в возрасте, весельчак, совестливый, с самого начала собирают червонные сотни; Потапенко годами еще постарше, пасмурный дядька, колготной, вечно чего-то требует, что-то не по нему, но когда сотни его за спиной, как сейчас, и сам он возле локтя, покойнее на душе. А колготится Потапенко по дурному своему складу; дойдет до дела — рука не промажет.
Лавы вот-вот сойдутся. Комбриг привстал на стременах, прикипел к биноклю. В спину видит Григорьева, отколовшегося от плотного клина сажен на пять; хищно распялся над мечущейся гривой, вздернув остро локти. Клинок еще не вскинул, у ноги. Кто-то его подпирает. Ну да, комиссар, Евгений Петровский. Лошадь под ним не признал — рыжая, белохвостая. Позавчера у Мелихова напоролся военком на ручной пулемет; сам отделался свезенным коленом, треснувшими шароварами да кожаной фуражкой, залетевшей в бурьяны. Конь сгинул; на зависть скакун, гнедой, темногривый, бессарабских кровей. И кликали Бессарабом…
Сошлись! Закружились, завертелись; белая мерцающая пороша дыбом встала над головами. Силы неравные, Петру долго не протерпеть; отходить приказал не сломя голову, боже упаси и отрываться — не развязать рук бы вражеским пулеметчикам. Заманивать сюда к перелеску, вроде на засаду; отводят глаза генералу Барбовичу на церквушке, пускай старый лис погоняется за собственным хвостом. Махнул Михаилу Зюке, своему порученцу, — займет его место тут у осокоря. И одеждой и мастью лошадей сличимы; с порученцем останется один лишь вестовой.
— Даваните там!
Зюка скалил белые ровные зубы; прибивая пяткой конька на истоптанное Мальчиком, дергал из парусинового обтрепанного чехла бинокль; насунул и курпейчатую серую шапочку по-командирски на правое ухо. Не заметит генерал подмены: двое маячили и маячат.
Спустились в балочку. Увидав начальство, червонные казаки, нудившиеся с самой зари, без команды повскакивали на лошадей. Наставляя ухо на шум боя, Примаков шевелил Мальчика коленями; четверть часа у них есть; Григорьев вытащит из-под защиты пушкарей белую конницу. Потапенко вертится в седле, как сорока на жердине, строго озирается — ни одна бы живая душа не выткнулась наверх. Впереди по вилючей балочке загодя обосновались пикеты. Барбовичу не пришло бы на ум попользоваться этим укрытием; хотя навряд, невдалеке за полудюжиной колен русло круто отбивается от деревни. Версты две-три по голому. Нет, не выставится генерал напоказ, не из тех он самохвалов-вояк, кинется за перелесок…
Из-за кустов боярышника на всем скаку вымахнул верховой. В усатом лице его было такое — сердце екнуло у комбрига.
— Кубанцы!!
— Очумел, Криворотько?! — Потапенко навис над взъерошенным пикетчиком.
— За коленом! И еще за коленом… Скопом прут!
Худо подумал о генерале; двухверстка подсказала и ему уязвимое место. На раздумья нет времени, дай бог успеть обнажить шашку. Со змеиным шипом выполз из богатых ножен клинок. Ощутил Примаков: рубчатая холодная колодочка как бы передала свою твердость руке; знакомо ворохнулось под сердцем. Всегда перед сабельной рубкой оживает это чувство; осознает, оно постыдно, близко страху. С гневом вытравляет его из себя; среди бела дня, на людях, как теперь, давалось легче, в потемках одолевал с трудом. Потому и не терпит ночных стычек…
Спиной ощущает комбриг тугую волну. Не видит, но чувствует, восприняли бойцы его знак — тоже вынули клинки. У стремени бурно дышит Потапенко, кривой «турчанкой» призывая и подбадривая сотни. Горьковатый колючий ком отпускает горло. С успокоением приходят и здравые мысли: Барбович не кинет в далекий обход — по-за бугром от деревни — много конницы, сотню от силы, ну, две. Со страху померещилось пикетчику. Главный резерв свой генерал сохраняет для флангового удара из-за перелеска; наверняка поведет сам. Ждет явно следующего шага его, Примакова, — выткнуть из укрытия всю бригаду, выставиться на неудобной для широкого маневра равнинке. Выкуси, генерал.
Пулеметная очередь вернула комбрига к яви, в балочку. Невольно вобрал голову в плечи. Вражеский пулеметчик где-то неподалеку; секанул сверху и как бы наискосок. И уж совсем чудно — с правого боку. Мальчик остервенело запросил повод; взяв горячие колотившиеся бока его в шенкеля, Примаков покосился на командира полка. Ошарашен! В самом деле, откуда у белых там пулемет? Обошли ве́рхом! Но пулевое полотнище легло бесцельно, наобум. Разве выдала пыль?..
Сверху чуть не на голову свалился Михайло Зюка. Оборвалось у комбрига сердце: переиграл генерал. Перелесок, каким были заворожены сами, слишком откровенная приманка.
— Барбович!.. Весь тут… в балке! Дозорный примчал!