Было от чего Зюке гнать по чистому наперерез. Удачно угодил, мог бы и самому генералу свалиться на голову; она у него лысая, не то бритая. Усмешка распирает Примакова; в иное время нахохотался бы всласть.
— Григорьев?.. Что там?!.
— Петро шибанул!
Вот она, хитрость, выходит боком. Вся задумка полетела к чертовой матери. Ну, Барбович!.. Одно неизвестно, ждет ли встречи в балке? Может и ждать. Да, наверняка ждет. Не секанул бы пулемет по одинокому всаднику. Явно Зюка навел генерала на догадку. А что порученцу оставалось? Скрытно балкой не успел бы…
— Первый полк, спр-рашиваю?!
— Разметал беляков! Погнал в деревню…
Да, не ослышался. Еще не осознав до конца случившегося, комбриг почувствовал облегчение; Петро зарывается, нарушает приказ. Дико! А на душе легко.
— Удачно, Григорьев дает по сопатке… Нам руки развязует, — оправдывается за свою весть Зюка, взглядом ища поддержки у Потапенко. — Хочь и в пылу… Видит же он по бугру еще конницу.
— Пулеметы!
Это уже голос Потапенко. Комполка знает свое дело; скупые сильные жесты его привели в движение скомканную внезапной остановкой конную массу, закупорившую тесную балку; из задних сотен пробились брички с «максимами», живо развернулись. Довольный, Примаков дивился слаженности и сноровке пулеметной команды; выучка потапенковская. Выросла стенка, не сплошная, всего пять бричек. С пяток «максимов» и в ремонте. Пожалел, как пригодились бы! Проемы меж бричками достаточные для вылазок; подопрет — успеют и укрыться.
За коленом защелкали выстрелы, редкие. Отстреливается пикет. Сквозь облетевший сизый кустарник, на левом склоне, продралась белая лошадь без всадника; по самому дну балки, в объезд кустов, вывернулась кучка пикетчиков; вертя коней, беспорядочно палят. Похоже, в белый свет…
Примаков указал взглядом, сжимая под локтем оголенный клинок:
— Чья… белая?
— Конь Никишки… Кобзаря… — упавшим голосом отозвался комполка.
На белом приметно, удобно брать на мушку; с горькой усмешкой припомнил комбриг известные с детства слова: «И принял он смерть от коня своего». В глазах встало белокурое улыбчивое лицо, румяна девичьи… Недовоевал парень, недолюбил. Ознобом входила во все тело злость, пальцы нащупывали деревянную рубчатую колодочку…
В последний момент Примаков перекроил свою задумку. Не так просто посадить генерала Барбовича на пулеметы. Место неудачное, открытое. Пикет не выманит; преследует его такая же горстка, взвод в лучшем случае. Комом прут позади, с оглядкой; метят, стервы, охватить всех доразу, всю бригаду. А Зюка и вовсе насторожил…
— Пантелеймон, двинь сотню… Раззадорь.
— Какую?
— Покрепше сотника.
— Сам я…
Взмахами сабли Потапенко отколол головную сотню.
— Хлопцы, дадим белякам!.. За революцию!..
Гул поднялся по долине. Мальчик рванулся из рук, с негодованием завертел головой; едва удерживал его. Пропустил комбриг, как мохнатая красноверхая шапка командира полка скрылась за коленом; застила слеза; покуда промокал веки перчаткой, балка до самого поворота, саженей полтораста, опустела. Кося на оставшиеся позади сотни, Примаков смутно ощутил свою промашку. Сотня для затравки — ход верный: Потапенко, хитрющий, оборотистый, напорет беляков на брички. Было бы кого…
— Сберись наверх… Пеши, — повернулся к кипевшему еще от гонки порученцу. — Да не высовывайся весь. Что там у Григорьева… А биноколь твой?..
Оттопырив бордовую губу, Зюка недоуменно облапывал пустую грудь, стянутую накрест ремнями. Помнит ясно, тяжелый парусиновый чехол болтался на шее, мешал все, пока не полоснул пулеметчик…
— Ремешок, должно, лопнул… Гадство! Пошукаю… потом… Тут рядышком, ровчак вроде…
— На́ мой. Окинь кругом. Зорко. Вон, из тех кустов…
По балке пробился шум, неясный, похоже как ветер закрутил в макушках деревьев. Далековато на слух; почти без выстрелов — в дело пошли сабли. Можно представить, в теснотище рубка еще страшнее, шибко не развернешься и не размахнешься. Вот она, тревога, выткнула голову. Краем глаза опять косится назад. Четыре сотни за спиной. Сбились комом. Ждут знака. А как использовать эту силу? Все-таки, может, рискнуть, вывести наверх?..
К ногам лошадей кубарем скатился Михайло. Сердце подсказало — верна его догадка. Основные силы свои Барбович вывел уже из балки. До полка, должно быть. Жаждет охватить Потапенко, навалиться сверху; Григорьев, как видно, генерала не беспокоит; даже и потеснит с налету терский полк…
— Барбович, во-она!.. — Глаза у Зюки белые, луковицами выперли из глазниц; тычет плеткой на правый бок: — Обходит! Отрежет Пантелеймона!..
— Не тужься, Михайло.
— Ей-ей, Виталий Маркович!
— Григорьев… что?!
— Отскочил… К лесочку подается. Куда ему и велено.
Камень отвалил от души. Глубоко где-то сидела тревога за 1-й полк; всего небось не учтешь. Ждал Барбовича со стороны перелеска, а он вот, рукой протянуть. Подивился, тактически мыслят одинаково с опытным генералом; мельком пощекотало самолюбие.
— Журавлев! — окликнул помощника наштабрига, стоявшего поодаль среди сбившихся в кучу сотников и вестовых. — С пулеметчиками! Гляди тут, по своим не чесаните…