Отдышавшись малость, оттертый уже червонными казаками, кинувшимися в преследование, Примаков все никак не отделается от недавнего. Что-то мог бы и сделать. Двинуть носком под брюхо терца… Крутнуть храпящего Мальчика… Длилось-то всего ничего, считанные секунды. А правда, сколько? Пять… десять секунд? Нет, не скажет. Провал в памяти. Но не час же! Крепко зажмурившись, встряхнул налитой свинцом головой. Шапочка чуть не слетела; укрепив ее, сделал командиру полка знак остановиться. Ноздри Мальчика пышут, мокрые пахи — ходуном; с губ, из-под потников падают мыльные шмотья.
— Отбой сигналь! — крикнул в самое ухо подвернувшему Потапенко.
Спрыгнул комбриг с седла. Ног не слышит. Обвел остывающим взглядом поле, где только-только гудела нещадная сеча; на голом, сером — темные холмики; вроде больше в бурках. Бродят подседланные кони. Рубка скатилась в падину. Гул доносится смутно. Да и нет уже той рубки, распалась. Барбович не дурак, уведет; нет ему расчету класть своих рубак в рейде, в чужом тылу. Где-то глубоко, чуял Примаков, сердцем понимал, дальше вклиниваться в их порядки генерал не посмеет, повернет обратно, на Дмитровск…
Окский железнодорожный мост целый. Знает Орджоникидзе и все же, выбравшись на взгорок, вскинул бинокль. Ржавый горбатый пролет четко виднеется на сером тяжелом пологе неба, подпаленном у самой кромки чахлым восходом. Чуть правее, на алом, хмуро темнеет водонапорная башня; теплым пятном в стылой дымке брезжит здание вокзала. Город за насыпью, в падине — торчат колокольни, трубы и макушки тополей.
Из Кром выкатили в полночь. Около четырех десятков верст до Орла по набитой насыпной дороге — пустяк для автомобиля. Надо же! Влетели в потемках в вымоину у мостка через Ицку. Покуда подогнали бричку. Схватились живо, как получили оглушительную весть; звонил из вокзала курско-московской станции начдив-9, Солодухин. Корниловцы оставили город с вечера; мосты, станцию, пути не взрывали; явно надеются вернуться, — высказали догадку на том конце провода.
Набился в попутчики Орджоникидзе к члену Реввоенсовета 13-й армии, Григорию Пятакову. С переподчинением резерва главкома им, 14-й, Пятаков оказался не у дел. Из-за простуды сразу не отбыл в свои части, находился при штабе Латдивизии. А нынче дорога на Орел появилась. Ему, Орджоникидзе, захотелось самому побывать в отбитом городе; командарм Уборевич побудет в Кромах, а в ночь отправится в Брянск.
Звонок застал их в штабе. Уборевич скоренько свернул затянувшееся оперативное совещание с начдивом-7 Бахтиным, Мартусевичем и комбригом Саблиным. С возвратом Орла ломались все разработки штабистов. Все, все менять! Уже с рассветом войска поворачивать с севера на юг. А левому крылу армии сама собой напрашивалась ближайшая цель — Курск…
Дорога бешеная, кочковатая; бричку трясет, безбожно кидает. Не окрепнув от простуды, Пятаков хватается за кованую грядушку, стискивает челюсти, стараясь не подать виду, что скачка такая выматывает все кишки.
Не замечая состояния соседа, Орджоникидзе то и дело похлопывает кучера по спине — давай! Часа этого он ждал. Другую неделю мотается, месит приокскую грязь; сам не знает покоя и другим не дает. Говорит, говорит и говорит; убеждает, кричит, берет за грудки. В самом деле, видеть тяжко, со стороны все кажется бегством, развалом, а когда делаешь что-то, трогаешь своими руками, кипишь вместе со всеми в адовом котле — глядится по-иному.
Под нещадную тряску мозги работают яростнее. Чувствует Орджоникидзе, душа рвется; уже там она, в заветном месте. Последние дни, а особенно часы Орел воспринимал как ахиллесову пяту Республики. Отбить город! Защитить Тулу, Москву. Лечь костьми на пути у генерала Кутепова…
Свершилось. Как-то вдруг свершилось. С вечера еще и на ум не шло, хотя отдали приказ войскам на взятие Орла именно на вчерашнее число — 19 октября. Пообдуло морозным ночным ветерком, поостыл — вползло недоумение. Ждал боев, жарких, тяжелых. Корниловцы с а м и оставили город? Почему не защищали? Видит, в немалом смущении и сосед: напряженно молчит всю дорогу. В такой тряске, правда, не поговоришь много — язык откусишь.
Повозившись на жесткой полости, Орджоникидзе присмирел на какое-то время; вид города будоражит, выворачивает наизнанку — так хочется говорить! Чертов сыч, закутался, носа из поднятого ворота тулупа не кажет. Глубоко вобрав озябшие кисти в рукава нагольного полушубка с белым воротом, незряче уставился в спину кучера; боец молоденький, в новой необмятой шинели, наверно, почувствовал, что гнать дуром уже не надо, перевел мокрых лошадей на неторопкую рысь. Конная охрана приотстала; сбившись кучкой, свернули цигарки, задымили.
— Вот он, Орел!
Не выдержал Орджоникидзе молчанку, явно желал завязать разговор. Пятаков, высунув из тепла худое носатое лицо со щеточкой рыжих усов, поглядел близоруко, промолчал.
— Тишина, странно даже… А может… провокация? Звонили с вокзала. Да и начдив ли Девятой?..