Откинув сивый мохнатый ворот, член Реввоенсовета 13-й армии вымученно улыбнулся. Порывшись под тулупом, вынул из нагрудного кармана френча потрепанный кожаный очечник.
— Солодухина я знаю лично. Голос-то… А тишина, да-а… странно. Странно, Кутепов оставил Орел. Без выстрела! А дался он ему неделю назад большой кровью.
— Нам обошелся куда дороже, — насупился Орджоникидзе, заправляя махоркой трубку.
— Тринадцатой выпала доля… — горестно покрутил головой Пятаков, насаживая на тяжелый посиневший нос пенсне. — Считай, три дивизии… Наскребли из остатков на одну. Неполную. Девятую восстановили. Командарм Геккер Солодухина назначил.
— Не встречался… с Солодухиным.
— Боевой начдив. С Уборевичем из Северного прибыли. Оба там дивизиями командовали.
— Из каких он?..
— Большевик. Из рабочих.
Раскурив трубку, Орджоникидзе примолк, нахохлился. Понимал заботы командиров — воевать надо; им же, комиссарам, нужны победы. Только победить! Покончить бы скорее с этой дикой бойней да взяться за живое дело, строить новую жизнь. А как ждет Ильич конца войны! Круглыми сутками с надеждой взирает на свою «будку»: что принесет аппарат? Его, Серго, это страшно волнует; при недавней встрече в Кремле обещал не молчать, сообщать по всякому поводу.
Заворочался, умащиваясь поудобнее. Клок соломы под полостью утолкся за дорогу и не ощущался; било снизу — в голове отзывалось. Потянул за хлястик кучера: убавь, мол. Парень, пылая набрякшими щеками, недоверчиво покосился: ужель укачал высокое начальство?
Орджоникидзе как-то стало не по себе; нынче навряд ли написал Ильичу то письмо, во всяком случае, кое-что опустил бы. Войска воюют. В штабах — да, много неразберихи, и просто-напросто бестолковщины; его, члена Реввоенсовета армии и особоуполномоченного Реввоенсовета Южфронта при Ударной группе, бесит равнодушие иных командиров, преступное равнодушие. Вчера обрушился на начдива Мартусевича. Сонная муха! Пятаков его взял под защиту; командарм Уборевич поддержал; обговорили — менять Мартусевича Калнинем, комбригом-1…
Перевалили брянскую насыпь. У переезда, сразу за путевой будкой, мирно отдувается бронепоезд; приземистый, серый, в белых известковых смугах. Жерла пушек глядят на мост невдалеке. Движения никакого. Безлюдье. Такое, не поймешь и чей. Город будто вымер, редко над какой крышей схватывается дымок. Не заметно разрушений.
Обогнули сквер за проволочной решетчатой оградой, выкатили на привокзальную площадь. Тут следы боев есть. Разбитые брички, воронки, вывороченный булыжник; у афишной тумбы, обклеенной разноцветными бумажками, завалилась набок пушка, чумазая, в грязюке — разнесен прямым попаданием лафет. Чья же? Наверно, Геккер еще кинул, неделю назад. Тяжелый снаряд срезал угол кирпичного пакгауза; открытым щербатым ртом зиял черный провал. Здание вокзала отсюда, с тылу, не задето. Да, корниловцы станцию брали с бою. В том и загадка — оставили воровски, в вечерних сумерках.
В дверном проеме главного входа появился человек, худой, высокий, в распахнутой длинной шинели и офицерской мятой фуражке; узнав, вскинул темные округлые брови, заспешил по каменным истертым ступеням. Заметно прихрамывает; по откинутой правой руке чувствуется — совсем недавно расстался с палочкой. Прислонив пальцы к виску, представился.
Выпрыгнув из брички, Орджоникидзе прошелся, разминая отерпшие ноги; отметил, рукопожатие дружеское у Пятакова, но голос неприветлив — все же служебное положение сказывается.
— Поздравляю, Солодухин.
— Помогли. Спасибо. Не Павлов да Стуцка… не собрал бы и эти остатки.
— Вот кого благодари…
Протягивая руку, Орджоникидзе назвался; тепло, участливо глядел в вымученные глаза начдива. Видать, вымотался до предела, в чем и душа держится; дают, наверно, знать и старые раны.
— Виделись с комбригами нашими? Здесь, в Орле?
— На разъезде, в Божковке. Не доезжая станции Стишь. На бронепоезде я проскакивал. С полчаса, как воротился. Свои части я выдвинул по курской ветке, к Стиши. С бригадой Павлова уже соединились. Занимаем по высоткам оборону, в старых окопах Ярчевского.
— В городе разве войск нет? — подступил Пятаков.
— Эстонские части. Начдив Пальвадре в аппаратной. Комфронта на проводе. В Сергиевском.
— А Сталин?.. — оживился Орджоникидзе.
— Не скажу, товарищ член Реввоенсовета. Командарм Геккер там.
— А Москву можно?
— Думаю, ответит.
Поспешая за начдивом, Орджоникидзе расстегивал полушубок. Порывался еще из Кром добиться Иосифа — связь оборванная; теперь уж тот знает, наверняка выходил и на Кремль. Такие вести Ильич ждет в любое время суток. Распространяться не будет, просто пошлет привет из Орла…