— Беспартийный я человек, товарищ Дзержинский. Переживания последнего времени заставили меня… чтобы не разойтись с Советской властью, удержать завоеванное революцией, я искал политическую платформу… которая дала бы мне возможность идти рука об руку с Советской властью. Сам себя причислил… к эсерам-максималистам… А на деле же с первых дней революции был беспартийный.
— Ну, а ваше отношение к новой программе большевиков? Искренне, Филипп Кузьмич… Вообще, хорошо знаете ее?
Нарочно задел казака, прозвучало как недоверие. А ответ, собственно, знает из стенограммы судебного разбирательства.
— Во многом не сочувствовал программе большевиков. Искренно. Попросту не был знаком с ней в полном объеме, а по отрывкам, какие попадались, не мог понять. Но, тем не менее, я душой принял эту программу и видел для себя один исход после Октябрьского переворота — бороться с контрреволюцией в революционных рядах. Я всегда выступал в защиту Советской власти, разъяснял платформу коммунистической партии… насколько сам ее понимал. Отсюда и мое поведение… я душевно стремился ко всему этому… вплоть до рокового стечения событий в Саранске. А после уж, как был объявлен вне закона… стали у меня проявляться болезненные выступления против отдельных лиц… какие своими поступками вредили авторитету партии и служили на руку контрреволюции…
Заглянули в дверь. Тут же закрыли.
Как ни успокаивал кивками хозяин, мол, ничего, продолжайте, Миронов скомкал разговор; подумалось, вернулась жена и дала о себе знать. Сотрудники вряд ли посмели бы.
— Феликс Эдмундович, может… дозволите назад пройтись пешком? Москву посмотреть…
— А что мешает?
— Без охраны…
— Охрана снята еще вчера вечером…
Какой противный едучий пот под мышками! Вроде не замечал. Сквозь сукно френча пробился…
Второе заседание подряд из повесток Политбюро не сходит вопрос о бывшем командире Донского кавалерийского корпуса.
Казалось бы, решили: Миронова и всех по его делу от всякого наказания освободить, поручить Смилге как проведение этого в жизнь, так и распределение помилованных по различным войсковым частям и советским учреждениям.
После доклада председателя ВЧК дело представлялось ясным и Владимиру Ильичу. Вину свою Миронов признал, немалые у него и боевые заслуги перед Республикой. Предложил ввести его в состав Донисполкома. Из четырех присутствовавших на заседании членов Политбюро поддержал один — Розенфельд-Каменев, председатель ВЦИКа Калинин воздержался. Против проголосовал Крестинский — предложил назначить Миронова на командную должность. Так двумя голосами и приняли постановление. Поручили Крестинскому выяснить по телеграфу мнение Троцкого; до переговоров с наркомвоеном постановление в жизнь не проводить.
Не вызвало споров заявление Миронова, переданное через Дзержинского, пожелавшего вступить в Коммунистическую партию. Признали, что он может войти в партию лишь общим порядком — сначала пробыть не менее трех месяцев сочувствующим. По истечении стажа вопрос об окончательном приеме в партию должен рассматриваться в ЦК.
Нынче разговор о Миронове обострился. На главном сошлись — помиловать; не найдут общего языка, где использовать. Крестинскому удалось связаться по телеграфу с Троцким — обнаружил его где-то под Петроградом. Владимир Ильич перестал удивляться неожиданным выпадам наркомвоена, но чтобы т а к о е?!
— Мнение товарища Троцкого почти совпало с моим, — Крестинский говорил медленно, разглядывая сцепленные руки. — Он предлагает не ограничиваться введением Миронова в Донисполком… Дать ему командное назначение на Юго-Восточный фронт.
— Вопрос, какое?
— Среди казаков Миронов пользуется известной популярностью. Не только у красных, но и у белых… Перебросить его за линию фронта. Партизанить, взрывать изнутри белоказачьи части… Это вполне в его духе.
Владимир Ильич перенял иронический взгляд Дзержинского, сидевшего на своем излюбленном месте у кадки с пальмой.
— Феликс Эдмундович, такое возможно?
— Предложение более чем странное… Миронов действительно известен на Дону… Одни усы его! Тотчас же будет в руках деникинской контрразведки. А им миловать его не за что…
Да, Троцкий верен себе. Из одной крайности — в другую. То боялись, Миронов уведет корпус к Деникину. Теперь самим его туда же и отпустить. На верную гибель… Нет ли тут желания любым способом избавиться от Миронова? Взгляд Дзержинского все тревожнее. Думает о том же?
— Замысел товарища Троцкого, как я его вчера понял, гораздо глубже. Он очень серьезно относится к сведениям о растущем антагонизме между Деникиным и казаками, — Крестинский сделал движение в сторону председателя ВЧК. — И собирается поставить на Политбюро вопрос об изменении политики к казачеству: мы даем Дону и Кубани полную автономию, наши войска очищают Донскую область, а казаки целиком порывают с Деникиным. Так вот Миронов, по его мнению, и мог бы выступить посредником. Конечно, тут думать и думать…