— Не надо обострять этот вопрос, — голос у Владимира Ильича ровный, чуть глуше обычного, но рука властно легла на повестку. — Предложение в самом деле несет в себе принципиально новое. Руководство Красной Армией, закономерно развиваясь от случайной, стихийной коллегиальности через коллегиальность, возведенную в систему организации, теперь подошло к единоначалию как единственно правильной постановке работы. Но… противоречит ли единоначалию командарма институт членов Реввоенсовета? Ведь вопрос о членах Реввоенсовета — это вопрос о партийном руководстве армией. Командарм без Реввоенсовета… Это по сути… в одном лице — военный и партработник. Таких людей на сегодня, пожалуй, у нас нет. Во всяком случае, Сокольников не объединяет в себе оба эти качества в достаточной степени. Я лично на его месте не отказывался бы от членов Реввоенсовета…
— Вам, Владимир Ильич, мы, может, и не доверили бы армию… — усмехнулся Крестинский, добрея нахмуренным лицом.
Шутка кстати. Почувствовав, что напряжение ослабло, с облегчением договорил:
— Предлагаю оставить все де-факто… Время рассудит… и очень скоро.
Куранты Спасской башни пробили полночь.
Величественное серое здание вокзала раздражает генерала. Кажется, от камня тянет пронизывающим холодом. Порывы северного ветра сметают с крыши снег; обледенелое крошево больно сечет лицо, царапает пенсне; полы шинели мечутся, путают ноги.
Ничего доброго Май-Маевский не ждет от приезда главнокомандующего. Нарочно вырвался из штаба раньше назначенного времени — выветрилось бы вчерашнее. Засиделся, по обыкновению, у сахарозаводчиков Жмудских; вроде бы и не злоупотреблял, пригубливал кое-какие тосты, однако ж к урочному часу погрузнел; смутно помнит, как спустился в автомобиль. Поваляться бы еще в холостяцкой спальне в «Гранд-отеле». Не без того, пропустил уже из заветного графинчика, снял хмельную одурь, но на душе пасмурно…
А были и другие времена! На этом же перроне, тоже утром, только летним, светлым и радостным, встречал Деникина. Медь труб резала глаза, звуки услаждали слух, хлопали трехцветные полотнища, белыми пенными струями било шампанское… И речи!.. Тогда войска рвались на север. Не удержать! Полки, один перед другим, жаждали потрогать граненым кончиком штыка «красного тела» белокаменной…
Защемило сердце. Лихорадочно стянув зубами кожаную на меху перчатку, запустил пухлую паркую ладонь под борт мышастой шинели на алом атласном подкладе. В глазах потемнело. Боль не испугала, как бы даже была и привычна; знал, отпустит. Обходилось. И правда, учуяв мягкую теплую руку, боль отпустила; сердце обрадованно утихло.
Малая толика победы — над собой, — а на душе посветлело. Но это было мигом, вздохом облегчения; с ощущением б о л ь ш о й победы он уже расстался, и, как подсказывает уставшее сердце, навсегда. Интуиция пока не подводила. Умом понимал, карта его бита; может быть, вся кампания не проиграна, отступление временное, хотя и закономерное, но его судьба, командующего Добровольческой армией, на волоске.
Себя не в чем ему обвинять. Как военный, полководец, он использовал все — знания, опыт, силу духа. Бог свидетель, ничего не утаил. Выдохся. И теперь уже Орла не повторить. Какой там Орел — Курск с часу на час падет. Нынче отправляет последний свой резерв — семьсот человек. Ни штыка за спиной! Бери голыми руками. И возьмут…
С тоской оглядел пустынный перрон. Ни живой души. У пакгаузов маячат лейб-гвардейцы. Пуст и зал ожидания; вытеснили на такой случай всех беженцев вместе с узлами и чемоданами. Снежные шапки покрыли вагоны, крыши построек, тополя, убегающие мертвые пути. Толпы людей и горы багажа — окрест привокзальной площади; зябко жмутся, в шубах, пальто, шинелях. Поезда ждут — на юг.
Придет черный час, знал, скоро придет, не за горами, когда и он, утомленный славой недавних побед генерал, будет жаться среди беженцев на этом перроне в ожидании случайного состава с севера…
Из темного зева открытой двери вокзала выскочил адъютант. Этого и холод не берет. В суконной защитной венгерке с опушкой, в хромовых сапожках и фуражке; толстощекое бритое лицо завидно алело. Заметно, вести недобрые: кусает губы, теребит ненадетые перчатки. «Не из Курска… от Кутепова?..» — екнуло под ложечкой.
— Что, Павел Васильевич, голубчик?.. Кутепов?.. Оставили Курск?..
— Бог миловал, Владимир Зенонович… Таких вестей нет. Поезд подходит…
— Так чего ж! Выводить караул, оркестр…
— Да нет… с ранеными. С позиций. Вышел с последней станции.
— Капитан?! Чего же вы мне голову морочите!
Тревога адъютанта дошла до генерала. Поезд же санитарный, из-под Курска! Забитый ранеными. И уже вышел с последней станции. Не задержать теперь. А принимать на первый… Господи, боже мой, наказание.
— Как же вы так, голубчик, проморгали?!