Иззябший, вымокший, проголодавшийся, но с облегченной душой, подымался по железным ступенькам парадного крыльца своего штаба. Особняк кирпичный, двухэтажный, некоего торгового общества; достался им по наследству от командующего группой резервных войск Южного фронта. Недоформированная 11-я кавдивизия ушла еще ранее на пополнение Конного корпуса под Воронеж; изломанная на куски, туда же попадает и 61-я — по подходу, 1-я бригада на пополнение стрелковых частей, 2-я в конницу. С нею и он сам, начдив. Бывший начдив. Бывший командарм, бывший нарком внутренних дел Украинской республики… Все бывший!
Сердцем понимал, что опять закусывает удила. Встал на веранде. Огляделся, почуяв неладное. Да, часовой!.. Никто не окликнул. Рванул кованую медью тяжелую дверь. В скупо освещенном керосиновой лампой вестибюле натолкнулся на бойца с винтовкой под мышкой.
— Поче-емму-у… не на по-оссту?!
— Клим Ефрем… промок до исподнего… да и сапоги худые… Огоньку у лампы разжился… Ступаю опеть.
Руки клещами вцепились в расстегнутые полы волглой шинели; сглотнул колючий ком.
— Никого… в штабной… наверху?
— Все тута… Серега Орлов вон… читает по книжке… Послухать бы…
Подымался наверх, довольный, что не взял за грудки часового; красноармеец на посту нарушил гарнизонный устав, и можно бы спросить с дежурного по штабу. Не тот момент; смешно со стороны требовать от рядового службу, когда все штабные ответработники, и сам в первую голову, опустили руки. Боец вон чует и тоже в смятении, по голосу слыхать.
Штабная комната пуста. Лампы горят. Столы, заваленные бумагами, сиротливо жмутся по углам. Вроде бы и неловко стало перед ними. А еще два-три дня назад тут все кипело, бурлило допоздна. И ночные коллективные читки устраивались именно в этой комнате. Значит, где же?..
Стряхивая шинель на ходу, недоумевал, где могли собраться. До полусотни душ. И помещения другого нету во всем доме, кроме штабной… Тянулся к дверной медной ручке своего кабинета, вдруг — осенило… Кто же проявил инициативу?
Так и есть. Весь штаб! Оперативники, политотдельцы, разведка, особисты, хозяйственники, комендантская… Бог мой, битком! Со своими стульями, табуретками; иные на полу. Повернулись, пялят глаза. Сердце оборвалось… кресло его пустует!
Помявшись, в полном молчании, пробрался, переступая разбросанные ноги в сапогах, обмотках, крагах. Уселся, всем телом ощутил усталость; ноги гудели, будто полдня протрясся в седле. А и то — часа два с гаком помесил липецкую грязь.
Осмыслил поступок штабистов — обдало теплым ветерком. Жмутся как дети до батька; тут же пришло иное сравнение — курчата, беспомощные, жалкие. Представил себя квочкой — за малым не удержал усмешку.
Не сразу почувствовал, что-то не то. Читки такие — затея Катерины, жены. Началось с идеи «ликвидации политнеграмотности» в среде штабистов; подсунула и соответствующую книжку, «Историю общественного движения в России». Первый вечер читала сама; дважды не то трижды мусолит уже Орловский; ему же, начдиву, вменила в обязанность (не на людях, разумеется) разъяснять непонятные места. Словес накручено, черт рога сломает.
Вот оно что! Не Орловский — читает сам начальник штаба. Заслонив ладонью глаза от яркого верхнего света, припоминал, что же это за книга в руках Мацилецкого? Корешок знакомый, в черной материи; видал в своем шкафу, как бы даже и держал… Ну да! «Война и мир» графа Толстого. Вот они, все четыре книжищи, на средней полке, протяни руку…
Дознается Катерина, на что потрачен вечер, чертей ввалит; ему, конечно, голове. Мыслями перенесся в соседний флигелек, на квартиру; жена прихворнула, отлеживается с закутанной пуховым платком поясницей. Морда, и не заглянул после обеда…
Вскользь задело чувство неловкости. Глуховатый, с хрипотцой голос Мацилецкого завораживает, обволакивает липким парким туманом сознание; понимает, не сон, спать вовсе не хочется, но нет желания чему-то сопротивляться, проявить волю. Вслушиваясь, наперекор своему желанию представлял хрупкую девочку в белом, насквозь просвечиваемую солнцем, порхающую бабочкой-капустницей на лугу…
Уже вспомнил место, где прочитывает штабист, и знает, это героиня книги, Наташа, на балу; вывели ее впервой, собственно, не просто на танцы, а показать «обществу». Смотрины, словом, у аристократов… Именно этот кусочек романа читали они совместно со своей Екатериной Давыдовной; давненько было… Еще до Петьки, сына. Ну да, в положении ходила…
— Сергей Константинович, про шо ты нам читаешь?!
Очнувшись, Ворошилов поймал на себе лукавый прищур Пархоменко; Мацилецкий, так беспардонно оборванный на полуслове, от негодования дергал бритой щекой, искал защиты у него, начдива.
— Вонана та контра… у Воронижу да у Курска! А ты про их чатаешь… таким, знаешь, жалибным голосочком! — Пархоменко издевательски уже усмехался, открыто, багровея мясистым лицом. — А в книжке… вона собралась уся знать… с царем! Девку вывели на торг… як цыганы кобылу… Купуйте!