Что ожидает его, Ворошилова? Какое новое назначение? Дивизия расформировывается. Единственная пока бригада… и та идет на пополнение конницы… Неужели?! Дух захватывает при одной только мысли… А что? Могут и предложить Конную… Думенко и ряд ли вернется в свою конницу; после лазарета, с одной рукой, одним легким, вот в сентябре он сформировал новый Конный корпус. Бьет уже по Дону кадетов. А этот корпус Буденный привел под Воронеж, вовсе на другой фронт…
Горячие мысли вспугнул дробный топот. Кучно ввалились «царицане» — Пархоменко, Локатош, Мацилецкий; за ними — Орловский… Нынче со всеми виделся; рассаживались молча, стараясь как можно тише греметь коваными сапогами и стульями, вроде в доме покойник. Все знали о телеграмме. Лица встревожены. Разве что Пархоменко, как всегда, не унывал; носастая, усатая физиономия с крохотными глазками, совсем пропавшими в припухлых веках, излучала лукавую усмешку. Глянул на Локатоша; тоже не больно расстроен…
— Шестьдесят первая… заказала долго жить, — объявил мрачным голосом, желая досадить излишне веселым, — Дивизия расформировывается. Личный состав Второй бригады передается на пополнение Конного корпуса… вашего, царицынского…
— Так чуяли, армия Конная?! — загремел прогорклым басом Пархоменко, умащиваясь на венском скрипучем стуле. — Чего жалеть о клятой пехоте… Конницу давайте формировать. И армию, шут с ней… Поведем!
— Не каркай, Саша! — урезонил дружка Локатош, толкая кулаком в бок.
Ворошилов метнул гневный взгляд. Слов пожалел. Да и что скажешь, их тревога — его тревога. Пархоменко выпалил вслух то, о чем думает и желает из них каждый. Не сомневается, все они видят в нем, Ворошилове, командующего будущей Конной армией.
— Прекращайте базар! Да, Егоров со Сталиным мыслят создать Конную армию. Из Конкорпуса… и других частей. Когда такое освятится, нам неведомо. Не знаем покуда, как в дальнейшем сложатся и наши с вами дела… Не знаем. А догадки ваши оставьте каждый при себе.
Короткая толстая ладонь начдива жестко легла на стол, распрямив мятую злополучную телеграмму Реввоенсовета Южного фронта.
Двое суток телеграфисты горбятся у аппарата «Бодо». Перещупали все станции и полустанки вокруг Тулы и до самого Орла. Вразумительного ответа не добьешься; иные попросту переспрашивали, а кто, мол, такой Сталин…
Жизнь в штабе сама собой замерла. Обстановка неопределенная и загадочная. Штабисты бродят понуро, чувствуют себя выбитыми из колеи и тщетно силятся разгадать, что будет. Признаки жизни проявляет, пожалуй, один человек — начснаб Яковлев, мечется по Липецку и окрест, неутомимо «налаживая» снабжение. Бегает больше без толку; получает непрестанно головомойки.
Стоит снабженец перед начдивом и сейчас. Костистый, жиловатый, на коротких кривых ногах; растирая ладонью распаренную шею, жалуется на нехватку транспорта.
— Черт побери, вывезти готового не можешь! Два десятка подвод не соберешь?! На плечах бы давно перетаскал чувалы…
— Клим Ефремыч… Ну, ей-богу!.. Откудова же их взять… два десятка! Все крестьянские дворы по ближним селам без мала пустые. Безлошадье. У кого-никого коровенка… А тягла нету. Надо ежели… и на горбу своем потащу… Так эт жа когда перетаскаю?!
— Черт с тобой!.. — отходит начдив, реже двигая раздутыми ноздрями. — Бери взвод из Пятьсот сорок четвертого полка. Либо… сорок пятого.
— С обозными бричками, — подправляет снабженец, переводя дух и высветляясь кирпичным лицом.
— Ступай.
— Благодарствую, Клим Ефремыч…
— Ну, Яковлев!..
— Ухожу, ухожу…
Чувствовал, как обида подступает к горлу, щеки обдает холодком. Не за себя уж обида — за тех, кто его окружает. Да с этими людьми горы можно сворачивать! Долго выгребал из туго набитого деревянного портсигара папиросу; ткнул в рот, отплюнулся — угодил табаком.
Где-то надеялся на Сталина. Месяц назад, после недолгого безделья в Серпухове, именно Сталин предложил принять резервную дивизию, в стыке 8-й и 13-й армий. Дивизия в зачаточном состоянии; надежда его, начдива, успеть в драку под Орлом, сама собой отпала. Из двух намеченных бригад была под рукой в Липецке только одна, из 54-й дивизии; другая, из 20-й, еще болталась где-то в теплушках далеко за Волгой; мало веры вселяли части местнооборонцев. С головой зарылся в работу; заставил вертеться всех. Через пару недель можно бы и в бой…
Командную должность не доверяют. Понимает, из-за его выступления на партсъезде, в марте; клеймо «военный оппозиционер» кожей чует. Рад бы и отмыть. Но… как?! Думал, создаст дивизию, выступит на фронт…
Не заметил, как вошел Пархоменко. Увидал, когда подтаскивал стул. Выбрит до синевы, в новеньком френче с отложным воротником и накладными карманами. Запах одеколона, исходивший от него, вызвал тошноту. Вспомнил, нынче еще крошки не держал во рту. Откинул неподожженную папиросу.
— Не вешай носа, Ефремыч… — Пархоменко закурил из его портсигара; один на один, вот так, он заговаривал по-свойски. — Дивизию еще создавать да создавать…
Заметно, что-то его гнетет; пришел поделиться.
— Выкладывай, не мнись…