— Тут дело какого сорту… Кого посадят на командную должность? На Конную… Уж откопают конника-генерала…
Как-то и в голову не приходило. В самом деле, могут назначить военспеца.
— Считаешь, генерала подошлют?
— А черта! Не Семена же Буденного…
— Почему?..
— Послушай, Ефремыч… А не напроситься тебе?.. Самому. Давай в Москву… Добивайся, где следует!
Вот с чем явился.
— Почему не Буденного, спрашиваю?
— Скажешь. Не знаю, как главком… Предревсовета ни в жисть. Как-то в Москве со Щаденкой столкнулись… Комиссарит при Конкорпусе. Троцкий вразнос… Боится, с продвижением, мол, на юг корпус грозит стать очагом более опасной мироновщины.
— Сам Троцкий докладывался… Щаденке?
— Не усмехайсь. Телеграмма. Смилге… Не думай! Коннице не сладко… Так что Семену дай бог на корпусе остаться. А создавать еще один… Две дивизии!
— Легко сказать.
— Ну… соберут. А то и проще… Объединят с корпусом Думенко, теперешним, новым. Два готовых корпуса. Армия!
— Хватил! Шорину без конницы Думенко… труба под Царицыном. Кубанцы Врангеля в лапшу искрошат пехоту Десятой… Нашу, кстати, пехоту. Мы с тобой формировали…
— Думенко с-под Царицына кинут во-она куда… на Хопер! И зараз бьет на Урюпинскую, Провоторовскую, Воробьевку… Эва, под Воронеж, снизу. Чихвостит верхнедонских казачков. А Семен поверх Воронежу. Так что свести корпуса… пара пустяков. Развалят генерала Сидорина до пупа… и двинут вниз по Дону… на Новочеркасск — Ростов.
— Стратег, скажу, в тебе томится… Был бы главкомом… пригляделся.
Рука Ворошилова невольно развернула планшет. Взгляд рассеянно блуждал по знакомым извивам реки Дон, местам, уже порядком замусоленным пальцем. Карта давнишняя, царицынская. О том, что корпус Думенко переброшен в район действий 9-й армии, ему известно; нет желания сбивать спесь с надушенного, выряженного в обнову донбассца. Мысль Пархоменко подкинул колючую — репьяхом впилась. Можно и в самом деле свести корпуса, объявить армией. Двенадцать — пятнадцать тысяч сабель… Сила!
Жарко поделалось. Расстегнул крючки стоячего ворота френча. Бесил лукаво-хитрющий взгляд хохла; засмоктал папиросу, прикрывая ладонью нижнюю часть лица.
— И такое возможно… — добивал Пархоменко. — Сведут лучшую конницу Республики!
Отпала нужда разыскивать Сталина.
Из Серпухова пришла шифровка. Принимая от Орловского сложенный вдвое лист, Ворошилов ничего не уловил за стеклами круглых очков в его скучных глазах. Читал ведь! Выучился, стервец, скрывать…
Ни сном ни духом не подозревал, что таит бумага. Терялся в догадках; желание за эти двое томительных в неведении суток созрело — от должности командующего Конной не откажется. Ни с кем не делился, даже с женой. Пархоменко тужился влезть в душу; на витиевато-хитрые намеки да и открытый разговор, как мог, отнекивался.
Шифровка немногословна. Реввоенсовет Южного фронта указывает, что формируется Конная армия; командующим назначен Буденный, членами Реввоенсовета Ворошилов и Щаденко. Не поверил своим глазам. Выпроводил торчавшего пнем адъютанта. Перечитал. Да, он, Ворошилов, назначается ч л е н о м Реввоенсовета Конной армии…
Не одолел желания выйти на волю. Воздуха в кабинете вдруг не стало. Сорвал с крюка папаху, шинель…
До самого темна бродил по городу. Нарочно не взял в сопровождающие вестового; не сразу обнаружил, что без шарфа. Сверху густо сыпало, голую шею обжигало сырым холодом. С ожесточением наступал в лужи. Конечно, ходить вот так полезно, погодя усмехался он, выстужает излишнюю горячность, да и мысли свежеют. Ничего доброго — выказывать перед подчиненными свое малодушие; мог бы взорваться, накричать на подвернувшегося под руку и наверняка бы получил очередную головомойку снабженец. Припомнил, последние дни больше на начснабе срывает дурное настроение…
Когда стемнело? В окнах желтели огоньки. Оглядываясь, не узнавал, куда же его занесли черти; держался городского парка. А тут одни захудалые домишки, застрявшие по колено в грязюке, деревьев и в помине нет. И улочка тесная, едва не касается плечами мокрой дощатой горожи. Встревоженный, где-то смутно жалея, что вырвался из штаба как угорелый, без оружия, повернул обратно; рука невольно ощупывала пустой бок. Сводки каждое утро ложатся ему на стол — ночные происшествия, — пырнули бойца ножом, раздели догола припозднившегося обывателя…
Как бы ни был забит своими думками, сознание отмечало какие-то приметы. Каменный каток, врытый стоймя на углу перекрестка, у беленого дома под цинком; ноги об него еще очищал. Больше чутьем, нежели памятью, свернул в улицу пошире. В слякотной сумеречи увидал фонарь; тусклый огонь разлился яичным желтком. Поодаль — другой… Взбодренный, шагал уже уверенно, обходил блестевшие лужи. Фонари доведут до парка…