— Какие по телеграфу подробности. Сказал определенно… Наша Шестьдесят первая… Собственно, Вторая бригада, идет на пополнение Конной. И еще бригада из Одиннадцатой кавдивизии… Грандиозно! К о н н а я армия! Первый случай… образование конницы без пехоты.
Восторги наштадива Ворошилов не разделял. Части дивизии пойдут на пополнение конницы; знает, как такое делается, — пеших посадят в седло. А он? А штаб куда, все отделы? До трех десятков опытных работников, людей близких ему, сросшихся душой, «царицан», как о них говорили на Украине. Их уже не может кинуть. Ну как расстанется с Пархоменко? Мацилецким? Локатошем? С тем же Орловским, адъютантом, своим секретарем… Начинали копать с самого пупяшка, еще в Донбассе, два года назад…
— Ну, а со штабом… Со всеми нами… Как-то хоть Петин намекал?..
Мацилецкий оттопырил губу.
Не выдержал — грохнул кулаком.
— Мы что… пальцем деланы?! С нами можно всяко?!
Сдымив папиросу, вышагавшись, опять сел. Взяла обида на начальника штаба, спокойно качавшего ногой в начищенном хромовом сапоге с высоким, до острого колена, козырьком. Взял себя в руки, не пугнул матюком.
— Собери людей… Без лишних. Обрадуем…
— А что скажем? — Мацилецкий поправил светлую волну волос, начесанную на высокий крутой лоб; давняя привычка, юнкерская, взбивать прическу.
— То и скажем… что есть. Объявим о расформировании дивизии.
Оставшись один, Ворошилов пересел в широкое кожаное кресло, загнанное в дальний угол, к книжному шкафу. За двухнедельное сидение в Липецке успел облюбовать это место, свыкся с ним; среди ночи, после долгой тряски в тачанке или в седле, всегда урывал время покурить, полистать книжку. Днем не выпадало такой минуты; кажись, нынче присел впервой. Курево опротивело, а за книгой тянуться к шкафу лень. И вообще ничего не хотелось! Взрыв негодования погасил — душа опустела. Хорошо бы и не думать. К сожалению, думам дорогу не закажешь…
Конная армия! Новое дело, прав Мацилецкий. Не припоминает, чтобы и белые рисковали создать конную армию. Корпуса… да. Пожалуйста, у донцов… Конный корпус, 4-й, под командованием давнего знакомца, генерала Мамантова. А Мамантов начинал на Дону, под Царицыном, с полковников. Там и генерала получил. По слухам, не из казаков — великоросс, гусар. Немало он ему, Ворошилову, в те летние знойные месяцы на центральном участке крови попортил; к осени уже, когда по владикавказской ветке из Сальских степей придвинулась на Аксай, в Абганерово, сальская группа войск, стало легче дышать. Появилась и на Царицынском фронте конница. Настоящая. Вожак один чего стоил, Думенко…
Незаметно для себя Ворошилов ушел в воспоминания. В далеком прошлом, оглядываясь, видел больше светлого. А было то, оказывается, не так и давно — позапрошлым летом. Со Сталиным покатили бронепоездом на самый дальний участок фронта, Гашунский, на реку Сал; находились они при военспеце Снесареве, бывшем казачьем генерале, военном руководителе штаба Северо-Кавказского округа. Ездили с высокими полномочиями — инспектировали обращение партизанских добровольческих сил из отрядов в регулярные части Красной Армии.
Там-то и столкнулся он, командующий Царицынским фронтом, с сальской конницей. Помнит до сих пор крохотную железнодорожную станцию Гашун, кирпичное зданьице, обнесенное высокими тополями, а за путями два десятка саманных хат под земляными и чаканными крышами. И тут же на выгоне — ровные шпалеры конницы; удивился еще армейскому построению, взводному, эскадронному. Чувствовалась умелая рука, жесткая. Понаслышке знал о партизанском вожаке-коннике, лихаче, рубаке, и ожидал, собственно, увидеть толпу, вольницу.
Не удивил уже и сам вожак. Да, матерый служака; рука наторенная не только в рубке, но и в жесте, повелительном, властном. Указывает на то и взгляд светло-карих глаз, неморгающий, пронзительный. С виду вроде не велик, не широк в кости; подборист, изящен, лицо сухощавое, горбоносое, полно степной красоты.
Что кидается в глаза — ни бороды, ни усов. Для вахмистра старой службы да в казачьих частях обритые губы и подбородок — явление редкое. Такое граничит с вызовом. С бородой — ладно. Но усы-то! Они так красят мужчину. А этот будто в насмешку выставил голое лицо. Заметно, гордится свежеобмотанной рукой, подвешенной к шее. Бинт на черной сатиновой рубахе выделяется издали. Вот и рубаха — не военная, домашняя. А впрочем, Думенко во всем проявлял свой нрав, с первой же встречи. Доходило до крепких слов. Но конница его… выше всяких похвал!
Догадывается, затея с конной армией — Егорова. В Царицыне, после него уже, тот немало времени отдавал думенковской коннице. Из газет знал, 4-я кавдивизия 10-й армии этой весной проявила себя под Ростовом. О существовании другой кавдивизии, 6-й, услышал позже, от самого Егорова, когда сдавал ему 14-ю; поведал теперешний командюж и о майском бое на Салу, в каком они с Думенко получили тяжелые ранения, и о конном корпусе, созданном из 4-й и 6-й. В командование корпусом вступил Буденный, помощник Думенко. Помнит его. Вот у кого усы… Усищи!