— Угомонись, Александр… — благодушничал Ворошилов: знал силу своего воздействия на донбассца, знал и его задиристый характер.
— Доложил бы… чего вышиб в центре.
— И вышиб! — Тяжелый кулачина Пархоменко опустился на стол, едва не угодив в тарелку. — Доложу, Ефремыч… Тыщу пар обуви! Сапог маловато, сознаюсь… Ботинки! Та шинелей шесть сот, рубах верхних с шароварами…
— Уже в Конную всё… — обронил Локатош с заметной досадой в голосе.
— Обуим своих! — воззрился строго Пархоменко на дружка. — Ефим Афанасич тож кой-что своим достал.
— Котел теперь общий, чего считаться, — примирительно усмехнулся Щаденко, выказывая всем своим видом независимое положение в застолье.
После ужина, подчиняясь взглядам начдива, «липецкие» дружно покинули салон; у каждого нашлись срочные дела. Остались вдвоем с гостем. Теперь Щаденко уже не гость — соратник.
Некоторое время Ворошилов приноравливался, с какого боку подойти, чтобы не вызвать подозрений, не вспугнуть лишним откровением — человек Щаденко осторожный. Вызнавал пустое, побочное, больше из давней поры, царицынской; нынешнего почти не касался, боялся спросить что-то не так. Откладывал на встречу со Сталиным в Воронеже; грузин введет основательно в дела, расставит все на свои места. Хотя есть одно, потаенное, на что Сталин может и не ответить ему. А какое вот мнение у Щаденко? Не знает, как и спросить…
Нехотя отвечая, Щаденко согласно кивал, но глаза его, в самом деле птичьи, таили свое, совсем обратное. Свойство такое в нем ранее других подметил именно Сталин, еще в Царицыне; за то и недолюбливал. Летом 18-го Щаденко состоял при штабе Северо-Кавказского военного округа, под началом Сталина. Ему же, Ворошилову, он подчинялся малое время, уже после сформирования 10-й, — занимал пост, после Мацилецкого, начальника упраформа. На Украине, этим летом, они с ним не сталкивались по службе; Щаденко был членом Реввоенсовета 12-й армии; он же, Ворошилов, тоже назначался в 12-ю и тоже членом Реввоенсовета, но позже, когда того перекинули опять на юг, под Царицын, в Конный корпус.
— Кому все-таки первому в голову пришло… создать Конную армию? Надо же… У казаков даже нет таких соединений.
Спросил Ворошилов скорее себя; Щаденко, собственно, уже касался этого в разговоре с Мацилецким за столом. Сейчас же, доставая папиросу из деревянного портсигара щедрого хозяина, он только кивал, уставившись, как сова, на огонек. Заметно, думки его были не тут.
— Егоров, Сталин… Конечно. Но, думаю, идея такая возникла и где повыше…
— Не иначе. — Щаденко, поднявшись, потянулся к лампе.
Подождав, покуда не заалел кончик папиросы, Ворошилов прибился к сокровенному, ради чего, может быть, он и сидит битый час:
— Хоть убей, Ефим Афанасьевич… не знаю Буденного.
— И мудреного нету… Видал-то нехай раз-два.
— Думенко… стоит в глазах.
— Тот… ого! Другой уже корпус…
— Сталин в Серпухове делился…
— Как же! Они с Егоровым на Салу, весной еще… Обоих сняли кубанцы из седел, пулями. В Саратове их и выходили…
Ворошилов щурился на огонек в лампе, моргающий на стыках рельсов; краем глаза не упуская из виду слабо освещенное, худое, остроносое лицо донецкого хохла. Не поймет выражения.
— Конница сальская поднялась. Повырастали и командиры-конники… Кроме Буденного, кто там еще из комсостава?
— В Четвертой… Маслак, Городовиков, калмык… Этот — начдив. Да ты должен знать.
— Маслака помню… В годах, седой… Рубака.
— Сильнее бригады его и нету во всем корпусе.
— А Шестая? Каких краев?
— Из ставропольцев. Весной этой сформирована. При Думенко еще. Они с Егоровым и собирали. Апанасенко возглавлял сперва, зараз Тимошенко. Послабже против Четвертой. Хотя составом поболе…
Ничего не говорили Ворошилову эти имена, ни Апанасенко, ни Тимошенко; не знает он и ставропольские конные части, из которых создана 6-я кавалерийская дивизия. Формировалась она тоже, как и 4-я, в Сальских степях, в 10-й армии, уже без него, гораздо позже. Народ все ему неизвестный, еще предстоит с ним встретиться, войти в доверие. Обрести доверие командиров, а главное, красноармейских масс — дело ой трудное; испытал на собственной шкуре. Память о 10-й еще не выветрилась; думать об украинских частях и вовсе не хочется — нахлебался богом клятой батьковщины, партизанщины! 14-ю сколачивал, можно сказать, горлом да кулаком. Далеко и ходить не надо, вот Липецк. Повозился с одним из полков…
— А как… сам Буденный?
Казалось, вечность прошла, пока Щаденко двумя-тремя затяжками не докурил папиросу до гильзы, потом погасил окурок об ноготь большого гнутого пальца и вкинул в консервную банку, пепельницу. По прищуру Ворошилов догадался, что тайный смысл вопроса им понят; черт знает, мог и ждать такого разговора. Напрягаясь, сжимаясь внутренне в кулак, ощущая, как помокрело под мышками, пожалел, что затеял околесицу; спросить бы прямо: потянет Буденный на командарма?