— А что Буденный?.. Авторитет у конников заслужил. Лето жаркое выпало… без Думенко. Сдать Царицын, удержаться возле Камышина… Потом с боями вверх по Дону, до Воронежу… Опирается, конечно, на Четвертую. Да и Шестая подтягивается, и в боевом отношении, и в политическом. Апанасенко мельчил, сбивался на местничество, вы, мол, донцы, а мы ставропольцы, кубанцы… А по правде, две трети состава опять же из сальщины да с Волги. Тимошенко сворачивает головы горлопанам. Крепкий мужик, рукастый.
В словах ушел от ответа, от прямого ответа; может быть, Щаденко все-таки не понял его?
Вздох облегчения оказался мимолетным. Донецкий хохол не изменил своей натуре — по глазам видит, что с умыслом свернул вбок.
— Переживаешь ты, Клим Ефремович, вижу… — Щаденко тоже скрестил на груди руки. — А чего переживать? Считаю доверием, партийным доверием. И что с того… оперативными делами не заниматься? Спецы на то. Нехай они и гнутся у карт. А наше дело комиссарское… ду́ши. Оё-ёй, работки! Я вот, к примеру, ни дня не занимал командных постов…
Да, затеял разговор напрасно. Еще крепче зажав ладони под мышками, Ворошилов тяжело глядел мимо головы соратника.
Вечером прибыли в Воронеж. На первом пути сияет огнями поезд командюжа. Снег валит густой, огромными мохнатыми хлопьями; три-четыре электрических фонаря под ржавыми тарелками раскачиваются на ветру, выхватывая из метельной темени кирпичные выступы ажурного здания вокзала. Берясь за никелевые поручни, Ворошилов испытывал знобкое волнение: как примут? Командующий меньше беспокоил; член Реввоенсовета фронта, Сталин… Как он?
— Ждем…
Отлегло от сердца. В салоне один человек, тот, кого страстно хотел видеть. Сталин не встал из-за стола, не кинулся навстречу, но улыбка под усами и теплый прищур говорили немало.
— Ждем… — повторил он, крепко пожимая руку. — Можешь раздеться… И присаживайся. Нам никто нэ помешает.
Живо стаскивая шинель, Ворошилов отметил, что Сталин впервой с ним на «ты». В Царицыне, как помнит, не позволял себе; он же, Ворошилов, «тыкал» поначалу; как-то незаметно для самого себя поддался благоразумию. Сила солому ломит.
— За станцией Графской задержались, Иосиф Виссарионович, — как ни странно для самого себя, оправдывался. — Прошлой ночью в крушение попали. Свалились два вагона, с нашими шоферами. Бог миловал, без жертв… К станции уже подъезжали, вот на тихом ходу… Весь день нынче чинили пути.
— А мне сообщили… должны утром прибыть. Потом… крушение… Злоумышленников наказали?
— Да уж какие там злоумышленники! Ремонтируем на живую нитку…
— Ну, делись новостями.
По привычке пальцы Сталина набивали знакомую трубку-носогрейку с изгрызенным гнутым мундштуком, а глаза, в глубоких темных провалах, из узких щелок, продолжали пытливо осматривать. Под этим взглядом Ворошилову казалось, что он сжимается; силой удерживал себя, чтобы не поправить складки френча, не пригладить русый вихорок.
— Какие у нас новости! Новости все у вас…
— Обиделся. Дивизию расформировали…
— Хотелось повоевать…
— Войны еще хватит. Дон, Кубань… Кавказ! — Украина…
— И Украина, — Сталин поднес на спичке огонек к трубке; пыхнул с наслаждением дымом. — А сей час… Донбасс. Немедленно освобождать. Москва, Питер ждут топливо. Деникин нэ взял Москву… Холод и голод задушат. Ильич день и ночь от аппарата нэ отходит. Уголь, уголь… уголь…
Освоился в удобном кресле; исподволь осматривал богато обставленный салон — не им чета! — с мягкой мебелью, коврами и люстрами; подумал: навряд ли это вагон самого члена Реввоенсовета фронта — не пользуется буржуйской роскошью.
— Нэ осуждай, — усмехнулся в усы Сталин, отгоняя от себя клубочек дыма. — Салон-вагон Реввоенсовета… Сокольников ездил, Серебряков, Лашевич… Смилга… У командующего свой вагон по соседству.
— О назначении моем… Иосиф Виссарионович, — смутился Ворошилов; все тот же, ничего от него не скроешь.
— О назначении?..
— Хотел бы настаивать на командной должности… Сокольников… командарм! Какой из него военачальник?! Винтовку в руках не держал. Я… три армии формировал! Вот этими руками…
Сталин отнял от вислого носа трубку. Заметно сходила из-под усов усмешка. Подвигал свободной рукой, лежавшей безучастно на столе, поверх бумаг, бронзовый бюстик Пржевальского.
— Дался вам Сокольников. Серго все уши прокричал… Какой из Сокольникова командарм?! Я знаю… какой…
Попыхтев дымом, успокаиваясь, заговорил ровнее; голос звучал глуше обычного — давал понять, что вот так лезть к нему не советует.
— Армию, кстати… нэ руками формируют.
Осадил Ворошилов вспененную гордыню; глупо в его положении высказывать обиду. Осознает, не будь этого человека, худо бы ему пришлось еще в Царицыне.
— Дивизию не доверили, Иосиф Виссарионович…
— Дивизию, говоришь… И сидел бы в Липецке, зимовал… А тут — на́ тебе. Армия. Да какая! Конная. Армию доверили.