Тихая горечь снедала его несколько дней, подкрепляемая разочарованием в своих возможностях. Целую седмицу Кеан рыскал по городу, собирая любые сведения о пропавшем сыне имперского посла, всюду упираясь в тупик. Он вытаскивал из борделей светловолосых айгардских мальчишек, чтобы снова пихнуть их в объятия шлюх. Обошел Певчий, где по слухам, видели похожего имперца.
— Да то давно было, — говорил уличный торговец. — Уж больше месяца назад.
След стылый, истертый дождями и повозками. После недолгих размышлений, Кеан пришел к выводу, что мальчишка или давно покинул город, или сменил внешность, или его уже нет в живых. Последнее было самым нежелательным. Его дядюшка точно не примет такого ответа, и тогда грянет война.
На восьмой день бесплодных поисков грандмастер вызвал Кеана к себе.
— Ну что же? — сварливо начал старик, не вставая с кресла. — Я получил твои отчеты и они меня не обрадовали. Найти мальчишку — дело величайшей важности! Это не просто какой-то щенок заморской шлюхи! Это, мать его, императорская кровь! Ты понимаешь, дубовая твоя башка, кого ты ищешь?! — старик перешел на крик и разбрызгивание слюны. — Что я вижу? Ни единой, мать его, подвижки!
Он долго разорялся, осыпая Кеана отборной руганью, и закончил на самой скверной ноте:
— Да еще спутался с бабенкой! И с кем? С дочерью еретиков, падшей женщиной! Лишил ее возможности искупить предательство крови и себя обрек на позор! Ух, была б моя воля, ноги б твоей больше здесь не было! Отправил бы на Гергеру или Рокуро, собирать рис, как безродного раба!
Эти слова ранили и сердце, и гордость, хлестали не смоченными в соли розгами, а рассекающей плетью, и от них становилось погано. После такого разноса Кеан спустился в купальню и долго кис в ванной, пока та совсем не остыла. Горько, горько, горько… И от того, что подвел орден, и от слов старика, и от злости Дайре. Почему в жизни есть такая горечь? Он чувствовал себя таким опустошенным и разбитым, словно в первый год послушничества. Поедая себя поедом, Кеан не заметил, что купальни опустели, а Сестры переминались с ноги на ногу, не зная, как им поторопить задержавшегося гостя. Откуда-то издалека послышалось знакомое нестройное пение. Кеан вылез из ванной и побрел на звук.
А у моей молодки тонкий стан
И черные глаза-агаты.
Я исколесил Андинго и Шутан,
Но не видал таких, как Ата.
Ата, Ата, Атиере!
Ты из ветра дочерей.
Продал я родную веру,
Чтобы ты была моей.
Фривольная кабацкая песенка лилась из ванной, в которой лежал Кассий. Он прихлебывал из кувшина, бесконечно возвращаясь к первому куплету, и встрепенулся, когда Кеан расположился рядом с ним.
— О, а я думал, что последний остался. Устал ждать, когда милашки придут меня вып…ик…роваживать.
Кеан отрешенно кивнул.
— А ты чего такой? — заинтересованно спросил Кас. — Что, старик по тебе протоптался?
Кеан снова кивнул.
— Да не бери в голову, — мокрая лапища хлопнула парня по плечу. — Он постоянно орет. Я уже выучился пропускать это мимо ушей.
— Он сказал, что отправит меня собирать рис.
— А мне грозился, что продаст какому-нибудь фермеру вместо быка. Он просто старый брюзга.
— Нет, Кас, не похоже на пустой треп, — Кеан устало откинулся в ванной. — Кас, я влип, так влип…
— Да погоди ты убиваться раньше срока, — побормотал Кассий, приобняв товарища за плечи. — На вот, хлебни…
— Нет…
Кеан отвернулся от подставленного кувшина.
— А я говорю — пей, — горлышко настойчиво ткнулось в лицо.
Из него сладко пахло гранатом и сухофруктами. “А пошло оно все”, - подумал Кеан и в следующее мгновение опрокинул в себя крупные глотки.
— Эй, полегче! Все за раз не выдуй!
Кассий отобрал у парня кувшин, и вовремя, тот словно вознамерился опустошить его одним махом.
— Крепковато для тебя… — пробормотал бородач и тоже сделал глоток.
Сладкий дурман поднялся из обожженного вином нутра, словно жар из отцовского горна, а в ушах стучало сердце, точь-в-точь как папин молоток. В поле сладко пахло травами, девушки плели венки и бросали в Змейку. Однажды девчонка надела венок ему на голову, провозгласила Королем Урожая и долго смеялась.
— Эк тебя разморило, — рассмеялся Кас. — Да, с кижарой шутки плохи.
А Кеан уже плыл в ароматном травяном океане и чувствовал себя странно свободным, словно былинка, подхваченная ветром. Кас приобнял его за шею и снова затянул фальшивую песню. Он жалобился на жизнь, о чем-то спрашивал, кому-то грозил, а Кеан с трудом следил за этим, плавая в пьяном блаженстве.
Утром было очень плохо. Кеан мучился головной болью, его рвало так, как никогда до этого, и лишь к полудню он почувствовал себя человеком. Кас посмеивался над ним, окуная, словно ребенка, в бадью с водой, несмотря на горячие протесты:
— Кас! Прекрати! Маска же!…
— Не бойся, — добродушно ворчал великан, — она не растворится в воде…
Кеан возмущенно забулькал, но подчинился, и скоро ему полегчала.
— Рот еще прополощи, — Кассий протянул ему флягу.
Кеан, не глядя, хлебнул из нее из и скривился.
— Кас, это вино!
— Полощи-полощи, — лапища похлопала молодого протектора по плечу. — Или насильно влить?
Кеан сердито свел брови, упрямо ткнув флягу под нос бородачу: