Когда Мышка отступил в тень, чтобы снова стать невидимым, он с удовлетворением отметил, что выражение лица Дружка изменилось. Грех было не поддеть его.
Протектор медленно облачился в одежду, все еще морщась от боли, затем затянул на себе ремни доспехов, а потом с какой-то странной торжественностью завязал на лице маску и закрепил символ веры на кирасе. После тот час вышел из дому, не дожидаясь девушки.
“Все-таки принципы сильней инстинкта выживания”, - заметил про себя Мышка, всюду следую за подопечным, чтобы с ним не стряслось беды. На этих грязных угольных улицах протектор привлекал внимание, но молодой убийца быстро и почти беззвучно обрубал любые ниточки, оставляя за собой череду трупов. Когда протектор дошел до Медного, желающие убить его резко закончились, зато появилось хоть отбавляй желающих оказать помощь рыцарю веры, оставшемуся без коня. Какая-то парочка господ уступила ему экипаж, который укатил в сторону Протектората. Мышка скрупулезно проследил до самых ворот белокаменного форта, и только после этого вернулся обратно в домик целительницы. Ожидание девушки он скрасил составлением письменных отчетов, воспользовавшись бумагой и чернилами хозяйки дома. А после устроился в ее кресле у печурки. Периодически кто-то заходил в домик. Какая-то старуха бросила на порог мешок трав, несколько человек стучали в дверь и заглядывали в окна, наверное, желая воспользоваться услугами.
Наступил вечер, город укутала темнота, а затем подступила ночь. Мышка нетерпеливо притопнул ногой. Девица не вернулась к сроку, и это было подозрительно. Конечно, она могла задержаться, ухаживая за тяжелым больным, это было вполне в ее духе, но Мышке причудилось вдруг, что дело не в этом. Он прождал до утра, а после и до вечера следующего дня, а затем побродил тенями по округе. Девушки и след простыл. Он попытался взять ее след и не смог. В ней не было жажды убийства, как в том же протекторе, поэтому она была невидима для его чутья.
Наконец убийца сдался. Прислонившись к стене, он беззвучно смеялся, кляня себя за то, что недооценил эту девку. Она ловко сбежала прямо у него из-под носа. Возможно, она все-таки услышала тот злополучной разговор между ним и протектором и все это время ждала удобного момента. “Люди не перестают меня удивлять”, - подумал Мышка, возвращаясь в Соколиную Башню.
День ото дня Кеан чувствовал себя все лучше и лучше, только это совсем его не радовало. В голове на все лады проносился набат горьких слов: “Ты должен убить ее, если хочешь сохранить свой секрет”. Протектору не раз приходилось исполнять роль палача. Под его могучей рукой с треском ломались кости, и вопли боли расплескивались по эшафоту, как поганая красная кровь всех тех, кто посмел попрать священный порядок. Меж стонов он слышал мольбы, проклятья и посулы, переплетающиеся в тугую бессвязную нить. Сердце Кеана перестало обливаться кровью, жалеть всех тех, кто танцует на острие ножа, но Протекторат не казнил женщин. Они — безвольные рабы своих отцов и мужей, жертвы обстоятельств, поэтому тех, кто постарше, ссылали в аскетичные горные монастыри, а тех, кто покраше и помладше — нести службу, как Сестры Отдохновения. Женщин убивали только в стародавние времена, за колдовство. Однако, магия нынче мертва, да и Дивника, хоть и еретичка, занимается не проповедями, а помощью людям, тем самым поддерживая постулаты Всеобщей Благодати.
Кеан тряхнул головой. Нет, прекрати, не оправдывай ее поступков. Какими бы благими намерениями она не руководствовалась, у нее не было на это права. В Ильфесе существуют законы, которые нельзя преступать. Сделаешь поблажку в одном, и в образовавшуюся брешь тут же хлынет безостановочный поток грязи. Законы созданы, чтобы соблюдать порядок, а ты протектор — тот, кто защищает установившийся уклад.
Так его настроение и скакало, от жалости к девушке до ненависти, от желания пощадить до полной уверенности, что она достойна смерти. Ожесточенный поединок к самим собой. В конце концов, Кеан сдался. Он не мог убить ее. Сколь благородным бы ни был повод, подлинная причина была черной и гнилой — попытка скрыть собственную оплошность. Если Кеан так поступит, то неважно, что маска останется на его лице. Совершив такую подлость, он убьет не только целительницу, но и рыцаря в душе, и станет подобен той человекоподобной грязи, что чуть не убила его. А может и того хуже — подобным серокожим ублюдкам.
Проклятые уроды, заносчивые и дерзкие! Каждый раз, когда Кеан видел златоглазого ублюдка, ему хотелось лично поработать клещами над его зубами, чтобы улыбка не казалось такой самодовольной, словно у налакавшегося сливок кота. Но этому нелюдю он тоже был обязан жизнью, и от этого каждый вдох, несмотря на сладость подступающего выздоровления, был пропитан ядом осознания, что долг придется отрабатывать. Ах, Кеан, когда-то ты ловил огромных карпов у Змеиного устья, а теперь пришло время и тебе барахтаться на крючке…