Искра божья полностью

paxhominibusbonaevoluntatis.

Laudamus te. Benedicimus te. Adoramus te.

Glorrflcamus te. Gratias agimus tibi …[9]

Кондотьер шагнул на центральную дорожку храма, выложенную чёрно-белым мрамором. Чеканя шаг подкованными сапогами, он прошёл мимо смолкшей публики, держа одну руку на эфесе меча, а вторую на маршальском жезле.

В центре, у бронзового алтаря, украшенного фигурами святых апостолов, де Вико дожидался Папа, облачённый поверх кипенно-белой сутаны в сияющую ризу и тиару[10]. Рядом полукругом застыла четвёрка кардиналов со святыми дарами и причастием в руках.

Его высочество великий герцог Фридрих IX стоял справа от дорожки. Он важно кивнул де Вико большой лысой головой в увесистой короне с россыпью крупных бриллиантов. Его глаза снулой рыбы глядели на всё устало и равнодушно. Тут же за плечом супруга находилась её высочество Изабелла Фларийская. Она махнула веером и потупила взор. Волосы герцогини, выкрашенные по последней истардийской моде в ярко-рыжий цвет, блеснули медью из-под изумрудной вуали платка.

Confiteor deo omnipotent,

beatae Mariae semper Virgini,

beato Michaeli Archangelo,

beato Ioanni Baptistae…[11]

Кардинал Франциск положил к ногам Арсино красную бархатную подушечку, и кондотьер опустился на одно колено. Иоанн VI осенил склонённое чело де Вико крестным знаменьем и нагнулся к его уху, задавая вопрос. Кондотьер не расслышал сказанного, но он знал, какого ответа от него ждут. Де Вико открыл рот и его слова упали на мраморный пол неподъёмными базальтовыми глыбами:

— О, мой бог, я искренне сожалею о тех людях, которым причинил смерть…

Он слышал свой голос, доносящийся будто со стороны. Чужие слова, чужие мысли и голос тоже чужой: сухой, выжженный — словно треск огня в тысячах сожжённых им городов.

— Искренен ли ты в своём раскаянии, сын мой?

Слова человека в золотом и пурпурном вгрызлись в пульсирующий висок. За его спиной вздрогнули тени страшного суда. Рыкающие бесы рванули плоть несчастных грешников. Протрубили светлые ангелы в развевающихся одеждах. В ужасе затрепетали язычки свечей на восьми тяжёлых подсвечниках, окруживших фигуру мёртвого бога на кресте.

Склонённое чело отяжелело. Пшеничные кудри тянут к земле, как будто и впрямь отлиты из золота. Голова опускается всё ниже и ниже на грудь, желая упасть к ногам, покатиться прямо по концентрическим кругам чёрно-белой мозаики, по меандрам и лилиям.

Прыг.

— Прыг.

— Я сожалею о тех, чья кровь обагрила мой меч, я сожалею о доблестных мужах и безутешных вдовах, о сиротах и малых детях…

К чему, к чему вся эта фальшь? Он давно уже ни о чем не сожалел. Разве что о самом первом грехе. Но это было так давно, что теперь кажется сном. Жутким затянувшимся кошмаром, от которого он никак не может пробудиться.

Всё проходит: жажда жизни, азарт, любовь, счастье, боль и ненависть, всё. Раньше он упивался чужими смертями, но и это прошло. Всё потеряло смысл, всё приелось, размылось, посерело, стекло гнилой сукровицей в зловонную клоаку дней.

Его тошнит от войны, от крови и смерти, от вывернутых кишок и склёванных вороньём глаз. Но больше он ничего не умеет. Война — это всё что ему осталось.

— Бог, отец милосердия, через смерть и воскресение своего сына примирил мир с самим собой и послал святого духа для прощения грехов. Через служение церкви пусть бог даст вам прощение и мир…