Искра божья полностью

Джулиано, ни разу в жизни не видавший асиман, был поражён отсутствием у них рогов и копыт, о коих вечно твердил в обличительных наставлениях отец Бернар. Поклонение иному богу не сделало их безобразнее, не наделило каким-либо уродством или иными дефектами внешности. Люди как люди — может лишь толику смуглее любого из жителей Истардии. Судя по всему, и чёрными колдунами они поголовно не были, иначе не дали бы так легко гнать себя закованными по рукам и ногам через площадь навстречу печальной участи невольников.

Горячая южная ночь опустилась на столицу внезапно. Казалось, ещё только минуту назад в небесах зажглась первая ясная звёздочка, и вот уже глухой плащ тьмы озарился яркими взрывами салютов. На площадях разгорелись жаркие костры и масляные фонари. Дымные факелы вспыхнули в десницах пирующих контийцев.

Переполненный новыми впечатлениями и приятными эмоциями, Джулиано, как пьяный шёл вдоль шумных улиц. Он любовался дивными видами с набережной Тибра на проплывающие корабли; искупался прямо в одежде вместе с хохочущими полупьяными сеньоритами в фонтане-лодочке, украшенном фигурами дельфинов и морских коньков; угостился лепёшками с сыром, раздаваемыми толстыми монахами в бурых рясах; и под конец взбежал наверх по крутой белой лестнице. Перебравшись через толстую бронзовую решётку, он заснул в чьём-то уютном дворике между кустами роз, подложив под голову видавший виды плащ.

Ветер надрывался в медных трубах спятившей волчьей стаей, завиваясь погребальными маршами. Ветер грыз истлевшие полотнища флагов. Ветер гнал над улицей мягкий душистый пепел.

Пепел сыпался из солнечного колодца на пыльные камни мостовой, на потные конские тела, на обжигающую сталь и горячую плоть. Пепел благоухал розами, азалией и олеандром. Пепел был цвета алых капель, цвета рубиновых брызг, цвета свежей крови на белом льне. Пепел леденил душу воспоминаниями о минувшем. Он падал как забытый снег на монотонные серые лица в толпе, подкрашивая их отблесками угасших пожарищ.

Вереницы глупых, что-то горячо выкрикивающих, раззявленных ртов тянулись вдоль обочины. Рты скалились слюнявыми пастями химер, чернели провалами бездны. Над ними колыхались бельма глаз в пустых провалах бурых черепов. Солнце отскакивало острыми ядрышками лучей от гладких черепных коробок и било в проклятые очи обречённого.

Тяжёлая голова его качнулась помимо собственной воли. Позолоченные листья лавра впились в виски терновым венцом. Из ран брызнула горячая алая руда, тёплыми струйками стекла по подбородку. Пара капель упала на белый лён. Человек поднял руку и отёр ею низ лица, усы и скулы. На раскрытой ладони остался душистый цветочный пепел.

Пальцы безвольно разжались.

Розовые лепестки подхватил и унёс сухой, мертвящий ветер.

Арсино де Вико моргнул, и видение знойного полудня пропало. Исчезли восторги толпы. Стих горячий ветер, сменившись удушливой жарой под куполом капеллы Маджо́ре. Солнце уже село, и множество восковых свечей горели в золочёных подсвечниках на стенах и вдоль центрального прохода. Большие серебряные курильницы исторгали дымный ладан.

Пышная толпа вельмож, разодетая в шелка, бархат и парчу, занимала всё видимое пространство церкви до самого алтаря. Сотни разгорячённых духотой лиц улыбались кондотьеру: половина натянуто, вторая с завистью. Во всём этом роскошном сборище потеющих павлинов Арсино едва ли мог насчитать хотя бы пару десятков искренних улыбок.

Заиграл орган, его мощный высокий голос наполнил своды капеллы божественными аккордами. Детский хор, облачённый в жемчужно-золотое, запел ангельскими голосами:

Gloria in excelsis deo et in terra